гда страх, когда печаль, когда юмор, а когда и безмерную радость. Я смотрел на неё и всегда думал, как у неё это так хорошо получается. Некрасиво за спиной наводить справки. Для этого есть прямое общение, которого там хоть отбавляй. Но я всё же рискнул о ней узнать немного сам. Так, общие черты. Какое образование интересует. Не более. Личная жизнь и прочее меня не интересовали. Про это действительно лучше говорить прямо и лучше наедине. Она числится на журналистике, но занимается в основном графическим дизайном. Такая вот разноплановость. И вот тут-то и началась вся эта ирония дальнейших событий. Когда я выяснял про неё на отделении журналистики, совершенно случайно и не подозревая ничего, чуть было с ней не столкнулся. Но она на меня внимания не обращала. Она была занята разговором с этим хлыщом. С Эдисоном. Я видел всё издалека, с другого конца коридора. И пришёл он туда не для того, чтобы шпионить за ней. Да знаю я, что ты знаешь! Ну, так вот. Я остался, чтобы специально попасться ей на глаза, раз уж инкогнито побывать у неё не получилось. Пусть всё будет честно, без сторонних мыслей. Но всё вышло не так. Они с полчаса о чём-то говорили. Но я ничего не слышал, если б слышал – ушёл. Сначала, не смотря на улыбку в его адрес, она стояла скрестив руки на груди, как бы ограждаясь от этого визита. Он тоже улыбался и ей что-то объяснял, держа одну руку в кармане, а другой жестикулируя. Её лицо не теряло дружелюбности, слушала она его очень внимательно. Иногда она отвечала или может быть делала уточнения. Вообще, было видно, что они давно знакомы и находятся в неких близких отношениях. Но в один какой-то момент она подалась вперёд и, опустив руки и сжав их в кулаки, стала если не кричать, то очень строго и настоятельно что-то объяснять ему. Время от времени она тыкала в него пальцем. Он всё это слушал, не встревая, с испуганной физиономией, пошатнувшись назад. Потом она остановила свои претензии к нему и, спустя секунду, опять заулыбалась. Сделала такой жест, знаешь, когда как будто счищают что-то с лацкана чужого пиджака. Очень доверительный, я бы сказал. Расстались они очень мило. Как-то она просияла ему на прощание. Я подумал, что теперь могу к ней подойти. Но она, с секунду о чём-то подумав, быстро зашагала от меня в противоположную сторону. Бежать за ней смысла я не нашёл. Что? Кофе? Да, буду. Групповой кинетик нести? В каком смысле? В прямом? А, конечно. Ух, это сколько? Метр с хвостиком! Зачем? А, хотя можешь не отвечать. Надо – значит, надо. Так вот. Дальше… Что дальше? Ах, да! На посиделках поэтического клуба есть такая традиция. Где-нибудь в стороне стоит коробка для анонимных комментариев. Для тех, кто стесняется открыто выражать собственное мнение, хоть и имеет его. Берёшь бумажку, пишешь кому и, собственно, что. К такого рода письмам относятся не очень серьёзно. Но читают. В ходе вечера читающие авторы подходят посмотреть нет ли отзывов в их адрес. Когда я представлял свои стихи, мне тоже писали. В основном комплименты, но были и комментарии с вопросами. И их автор, судя по почерку, был всегда один. Вся суть этих комментариев для меня сводилась к следующему: у вас хорошо получается, почему вы так мало пишете? Что касается этой девчонки, то она меня всегда слушала с интересом, и, так как письма, как мне кажется, были написаны женской рукой, я непроизвольно предполагал, что пишет она. Хотя это мог быть кто угодно. Ну, мы же смотрим сквозь призму своих суждений. Ну, так вот она – призма! Но через несколько дней, когда там снова был, честно сказать, в тот день мне нужна была только местная атмосфера, я никого не слушал, сидел и размышлял, никого не видя перед собой за чашкой чая. И вдруг она подошла ко мне сама и попросила разрешения сесть рядом. Это было неожиданно, внутри у меня всё замерло. Она представилась, я, как смог, тоже сказал своё имя, но попросил звать прозвищем. “Грин – известное имя, то есть никнэйм” – сказала она. Оказывается, она обо мне уже где-то слышала, просто не знала, как я выгляжу. Ну, и дальше пошёл разговор о стихах. Я уж не буду тебе тут всё подробно рассказывать. Долго и тебе не так уж и необходимо. Что ты так смотришь на меня? А нечего лезть в чужие разговоры! Всё собрал? Нет! Ну, так слушай дальше, не надо театрально качать головой. Получается хорошо, но подумай о приличиях. Всё! Молчу! В смысле продолжаю. Так вот. Просто в конце разговора она спросила, не хотел ли бы я пойти с ней на обновлённую дизайнерскую выставку. Вообще, в этой галерее, кроме основного зала есть небольшая зал классики. И приглашала она меня не на выставку, а именно в тот зал. По её словам, есть там нечто интересное для неё и ей очень хотелось бы узнать моё мнение. Мы обменялись контактами и расстались. У меня в голове многое тогда не увязывалось. Человек в таких дружеских отношения с Эдисоном и пишет такие стихи. Имеет привязанность к художественным произведениям живописи и водится с этим стервятником. Насчёт, стервятника извини – просто своё мнение, ничем не обоснованное. Не спрашивает ничего у меня прямо, но после разговора с ним беседует да ещё куда-то приглашает. В этом явно был какой-то подвох. Но зная её стихи, всё ощущалось, как некая тайна. Это ж прекрасно, когда в человеке есть загадка! В общем, я с ней пошёл на выставку. Тогда ещё я пытался понять причины возникшего во мне диссонанса насчёт неё. Но копание, в общем, бросил. Реальность искрила ярче, чем внутренние ощущения. Мы встретились на следующий день. Основные дизайнерские художества мы обошли довольно живенько. Где-то смеялись, где-то обменивались ощущениями, где-то критиковали. Самое главное – всё было необычно. Интересно было, вот что самое главное. Мне самому, да и одному, было бы там скучно. Но с ней вдвоём – это был блеск! Она то, почти не прерываясь, что-то объясняла мне по поводу экспоната, то замолкала и подолгу всматривалась в художественный замысел очередного творения. Тогда уже тишину заполнял я. Она слушала всегда меня с очень серьёзным видом. Я видел, что в тот момент моё мнение было важно для неё. И поэтому шутил только иногда и очень явно, без всякой иронии. Когда тот павильон закончился, мы перешли в классику. Тут её словно подменили. Она как будто пришла к себе домой. Как-то потеплела вся, лицо таяло от счастья, так, по крайней мере, мне казалось. Она знала все картины наизусть и относилась к ним, как к близким друзьям. И они говорили с ней. Она знала про них всё. Как, когда и кем писались. И, самое главное, для чего. Последнее, разумеется, были её собственные впечатления. Но очень глубокие, с таким же глубоким знанием жизни авторов. Конечно, всё это были репродукции, но самого наивысшего качества. В конце галереи был Дега, тот самый Эдгар. “Выход танцовщиц в масках” – картина, которая представляла его творчество здесь. Она встала напротив неё, и всё то живое, с чем она рассказывала о предыдущих картинах, остановилось в ней и замерло. Неизвестно сколько сотен раз её взгляд медленно проходил по полотну раньше, но смотрела она на неё так, как будто на нечто новое и поэтому загадочное. И в то же время чувствовалось, что она про эту картину что-то понимает, что ей очень близко, но при этом изображено там не то, что она нашла. Не знаю, доступно ли я объясняю всё это тебе. Мы что, готовы?