– Послушайте, – сказал он, – я понимаю, что должен говорить о деле, о том, зачем тебя сюда позвал, Энжела. Но, вы простите меня, я всё же немного отвлекусь. Мне пришёл в голову вопрос. Мне больше даже интересно задать его, чем получить ответ. Так вот. Необходимо ли создавать прекрасное, даже если заведомо известно, что оно никому не будет нужно? К примеру, в отношении картины: стоит ли писать её, если вы точно знаете, что она останется в подвале и никто её не увидит? Не потому, что вы думаете, что вы бездарны и сами её не покажете, и не потому, что у людей к ней нет интереса. Интерес будет, если они её увидят. Но просто обстоятельства сложились так, что никак из подвала её не достать, и никому, кроме вас, в подвал не проникнуть. Стоит ли тогда писать?
Энжела его знаком остановила. Она положила одну руку ему на запястье, а другой допила из фужера. Она очень недолго и тонко посмотрела на Грина. Я лишь в этот момент заметил, что их кители чем-то схожи. Даже выбранный ими когда-то цвет был почти одинаковым.
– У вас что, собрание клуба? – спросила она. Было видно, что она немного удивлена тому, о чём начал говорить Грин. Это и в самом деле было не к месту, я её немного понимал, и поэтому сам ответил на её вопрос.
– Нет, конечно, – ответил я, – Я не знаю, зачем он спрашивает об этом именно сейчас.
– А вы как думаете? Стоит? – она адресовала повторно мысль Грина мне, проигнорировав то, что её вообще-то тоже спросили.
– Я как думаю? – о таких вопросах я задумывался лишь на посиделках, в свободное от них время подобным фантазии меня не посещали, так что я слегка замешкался и ответил неуверенно, – Стоит… Наверно.
– Вы сомневаетесь? Почему? – она посмотрела мне глубоко в глаза. И также, как тогда в лифте, мне не захотелось врать и изворачиваться. Но сейчас у меня не было ответа, правда, появилось желание его найти. «С какой долей вероятности такой вот Грин может встретить такую Энжелу?» – пришло мне в голову вместо искомой мысли.
– Возможно, потому, что сдаваться не стоит. То, что картину никто не увидит, ещё не всё. Есть собственное мастерство. Может следующую удастся написать не в подвале. И тогда мастерство обязательно пригодится. И для себя, наверно, тоже можно писать. Ведь если хочется, то не всё ли равно – подвал или нет? – я старался отвечать, но было видно, что я больше рассуждаю, чем говорю собственными убеждениями. Было видно, что ответ родился только что, без какой-либо предыдущей работы.
– Но зачем для оттачивания мастерства писать именно прекрасное? И почему, если хочется, нужно гнаться именно за ним? Для мастерства можно писать этюды, а для себя прекрасное зачем, если оно итак в вас и для вас лично выражения не требует. Вы ведь сами для себя понимаете: что прекрасно, а что нет. Пусть это субъективно, но в отношении к прекрасному всегда так, его объективно не оценить.
Сразу с этим было трудно спорить. Но, глядя на неё, хотелось. Правда, лишь только для продления беседы. Жесты и голос её немного завораживали, но с этим ещё можно было справиться. С тем, что уходить уже никуда не хотелось, справиться было почти невозможно. Но надо было держаться, а значит, надо было парировать.
– Но как же можно стать мастером, не создав хоть раз прекрасное? Если ты хочешь им быть, это надо доказать или проявить. Нельзя же считаться мастером только из-за своих убеждений. Но в этом-то и вся суть: прекрасное просто так не создать. К нему придётся проделать путь, с ошибками и ложными направлениями. И от идеи до картины, даже если ты и мастер, тоже придётся идти. Так чего ж не писать? Если кисти и холст имеются, да? – последние слова были обращены к Грину, чтобы и его втянуть в разговор, но он сидел явно довольный беседой, которая проходила без него. Поглядывая на него, Энжела тоже улыбалась. Правда, не было понятно – чему?
Она немного придвинулась и спросила: – Так чего тогда сомневаетесь?
Я смотрел на неё и думал, что расспросы, видимо, в её характере занимают особенное место. По тону и её виду было понятно, что хоть по большому счёту вопросы шли из любопытства, но оно не было праздным. Мои ответы куда-то складывались внутри неё, заполняя неведомую мне мозаику. С чем-то там мои слова сравнивались, отсеивая ненужные. Любопытство было профессиональным, так мне подумалось.
– Я стараюсь сомневаться. Когда-то было, как раз наоборот. Я имел очень отточенные убеждения, которые были закалены в спорах, своих поступках и поступках окружающих меня людей. Я думал, что придерживаться их правильно. Но оказалось, что какое-либо убеждение не может охватить всех вариантов, которые могут случиться в жизни. Что-то будет упущено и, когда это упущение проявится, убеждение может рассыпаться в ничто. Но это, правда, меньшее, что может произойти. Прежде этого может кто-то и пострадать. В общем-то, споры и поступки не отменяются, но сомнение в правильности происходящего тоже должно оставаться. Можно подумать, что это более объективно, но так как речь идёт об одном человеке, то от субъективности никуда не деться. Но вы уже об этом говорили.