– Я вернусь сюда, как закончу, – но это было не всё, что я хотел сказать, – ты останешься здесь ещё?
Это было то, что я хотел спросить, и спросить это было сложнее всего. Я видел, что натворил, видел, как разбились две жизни. Собрать и склеить всё обратно совершенно невозможно. Я боялся, что она начнёт меня ненавидеть, что было вполне оправдано, но знать мне ответ было необходимо. И даже если бы она не удостоила меня ответом, я должен был задать этот вопрос. Она ответила, что ещё останется. Она не отвергла просьбу сообщить мне о новостях, если будут. Я бы очень хотел отвести её домой, хотел бы, чтобы она выспалась, хотел бы помочь хоть чем-то, но мог лишь только не мешать её желаниям, какими бы они не были. Я был очень виноват перед ней. И мог бы быть виноватым ещё перед многими. Мне нельзя было сейчас её оставлять, но здесь я был уже бесполезен и может даже не нужен, и даже неуместен. Но уйти так просто из-за необходимости не хватало духу. Я представил в своих руках лук, вместо мишени себя и всадил стрелу прямо себе в сердце.
– Я ещё вернусь, ты мне веришь? – спросил я.
– Верю, – ответила она.
Через несколько минут я оказался на улице, там был день. Было светло, в больнице этого не чувствовалось. Медленно падал хлопьями снег, он быстро таял на протянутой ладони, было не холодно. Я очень глубоко вдохнул мокрый воздух и, когда выдохнул, мне показалось, что из меня что-то безвозвратно ушло.
Глава 17 (воскресенье) Город. Библиотека.
Я думал, где бы встретится с друзьями. Из защитной программы я узнал, где они. Хотелось найти негромкое место. В размышлениях я сел в транспортник, он шёл до Парнаса. Маршрут проходил через музей книги. Это было хороший вариант. Конечно, это больше походило на библиотеку. Много стеллажей, старые переплёты, запах бумаги. Любую книгу можно взять и почитать, но только там, на месте. Работников не было, только охрана следила за всем через видеокамеры. Не считая долгом больше думать над местом встречи, я позвал их туда. Сообщением, так как говорить пока был не в силах. Те откликнулись и согласились.
Я сошел на нужной остановке и прошёлся по аллее к этому небольшому двухэтажному дому. Через высокие окна виднелись бесчисленные сплочённые ряды книжной братии. Открыв всегда незапертую дверь, я прошел в небольшой коридор, где был маленький гардероб. Я оставил сушиться на вешалке куртку и, неуклюже поправляя рюкзак, направился внутрь. По пути там был кофейный аппарат, но я налил себе только воды, кофе не хотелось. Я сел за круглый стол, на котором кто-то оставил несколько книг. Что-то историческое было там, но разглядывать я не стал. Здание само по себе обволакивало историей. Как-то ведь раньше пользовались книгами для работы, для учёбы. Для настроения, наконец. И размышлений. Мировая художественная литература служила и служит этому. Книги и сейчас пишутся и издаются, просто уже давно никто не печатает это тысячными тиражами. Электронные чернила всевозможных визоров, от карманника до три-дэ проектора, заменили создание этих бумажных предшественников.
Прошло сколько-то времени. Из прихожей я услышал знакомые голоса, Градский что-то внушительно объяснял Бертычу. Оставив вещи у стула, я вышел к ним навстречу с недопитым стаканчиком. Они подошли ко мне, поприветствовали и, стряхивая мокрый снег, стали снимать свои плащи. Я ещё не совсем вступил с ними в беседу, но почувствовал нечто незнакомое в их голосах. Весёлости знакомой не было, понял я несколько секунд позже.
Нужно было уединиться. Градский сказал, что здесь есть конфиденциальные столики. Что это такое я не смог себе представить и поверил на слово. Мы пошли за ним куда-то вглубь здания, в лабиринт книжных стеллажей. Шли молча, здесь итак разговаривать подолгу было не принято, а сейчас вообще не очень хотелось говорить лишнее. Градский знаком указал нам, что пришли, и мы остановились перед какими-то мутными стеклами.
Конфиденциальным столиком оказалось отгороженное от других таких же столов двумя нетолстыми стенами пространство, ещё одна сторона которого выходила окном на улицу и последняя была из матового стеклопластика с раздвижной полупрозрачной дверью. Конечно, от громких звуков такая шумоизоляция не спасала, но обычный разговор могла и утаить, оставив наблюдающему из музея только неясные силуэты. Они оба взяли себе по стаканчику кофе, мы уселись и я оказался напротив них. Мы закрыли за собой дверь. Настал момент, тяжелее которого я в жизни не испытывал.