Дверь в дом оказалась распахнута настежь. Нетипичная ситуация для Спального квартала, где даже запертая дверь не являлась гарантией, что сон будет безмятежным. Резко остановившись, я прислушался. Лететь сломя голову, даже когда дело касалось безопасности семьи, значит, подставить не только себя, но и тех, кто мог нуждаться в помощи. Поискав на поясе новенький кинжал, и в очередной раз убедившись, что я безоружный, аккуратно ступил на треснувшую половицу. Сместив центр тяжести, смог избежать знакомого, приветственного скрипа, и, оглядываясь, прошёл по коридору с погасшими свечами. Воск оплавился уже давно, а значит, на первый этаж утром не спускались. Крайне подозрительно, особенно если брать в расчёт, что матушка держала дом в тепле и свету, дожидаясь нашего возвращения. Аделаида освобождалась позже меня. Харчевня братьев Хмеля и Солода работала до последнего клиента, а те, зачастую, поднимались только к утру, когда вечерняя дрёма, перешедшая в сон, окончательно их отпускала с мягким, но настойчивым требованием погасить долг в размере десятка литров различного пойла.
Ступенька оказалась не такой послушной, как половица. Она скрипнула под моим грузом, возвестив всех, кто был в доме. Наверху раздался шум. Кто-то подвинул полусгнившее кресло. Зашелестели шаги: отступать поздно. Проделав половину пути, я не мог повернуть обратно. Во-первых, мне нужно выяснить, что здесь происходит. А во-вторых… шум, поднятый мной, усилится до уровня, когда даже самые глухие догадаются, что в доме гость. А точнее, хозяин.
Миновав лестницу, я застыл возле двери, в последний раз прислушавшись к доносившемуся шуму. А затем, боясь упустить драгоценное время, что есть силы рванул ручку двери на себя. Пламя свечи вырвалось из полутёмной комнаты, освещая второй этаж.
— Демиан, наконец-то ты вернулся! — рассеяла страхи сестра, тотчас порождая новые. — Не знала, что и предпринять, когда такое горе случилось…
Переведя взгляд на постель, Аделаида указала на матушку. Та мирно дремала, будто и не было повода для беспокойств. Только подойдя ближе, я обратил внимание на полосы, разбухавшие на подёрнутым болью лице. Губы дрожали, выступили морщины, проявились желваки на лбу. Издав тихий стон, матушка не проснулась. Серая Хворь, унёсшая сотни тысяч жизней, отпечаталась на мягком лице. Болезнь, от которой не было лечения, сегодня настигла и наш дом.
Глава четвёртая, в которой взрывается смех
Проснувшись, я сразу заметил неладное. Что-то было не так. Оно выбивалось из привычного начала дня. Осмотревшись, узнал свою комнату. Откинул тёплое одеяло, проверил всё ли на месте.
Живой.
Только тело болит так, будто меня разобрали, покрутили на свету каждую частичку организма, а затем, не вчитываясь в инструкцию, спешно собрали обратно. Иными словами, у меня болело всё. Но оставалось нечто, не столь очевидное.
Поднявшись с кровати и справившись с лёгким головокружением, я проследовал на кухню.
Пусто.
На столе отсутствовал даже скромный завтрак, который обыкновенно готовила матушка.
Матушка…
Выскочив из кухни, я помчался наверх, в её комнату.
Ну точно! Вчера ведь, когда я вернулся домой и застал её в таком состоянии, то присел на кровать возле неё, а потом… Голова была как в тумане. Я смутно помнил события вчерашней ночи. Но с каждой преодолённой ступенькой воспоминания выстраивались в хронологический ряд.
Испытание… Харчевня братьев Хмеля и Солода… Бег по ночным улицам… Волнение сестры… Болезнь матушки…
Резко всплыло воспоминание о лице, на котором печатью отразилась боль. Стремительно открыв дверь, я ворвался в комнату, словно октябрьский ветер. В комнате никого не было. Только раскрытое окно, впускавшее рассветные лучи солнца. На первом этаже раздался шум ходьбы. Знакомое шарканье пожилых ног. Бегом спустившись по лестнице, я соскользнул с нижней ступени, чуть было не распластавшись на полу.
— Демиан! Ты когда-нибудь свернёшь себе шею, если будешь так носиться по дому! Энергии в тебе столько, что можно выжимать литрами, и всё равно останется, — причитала матушка, расплываясь в мягкой улыбке.