В остальном с ним не было никаких проблем. Он мог задержать оплату, якобы забывая, что сегодня тот самый день, когда его карман становился тоньше, а затем с большим неудовольствием выуживал пару монет, словно я не своё, честно заработанное, получаю, а обворовываю старика средь бела дня. Он ещё долго не разжимал дряхлой руки, сплошь покрытой морщинами, а когда монеты, наконец, оказывались у меня, то они были раскалены докрасна. Дед в прошлой жизни был огненным магом. Сейчас, когда магия почти покинула его, максимум на что тот был способен — подогреть чайник. Прижимаясь иссохшей рукой к чугунной поверхности, он добивался нужной температуры, и порой, в особенно хорошие дни, когда злосчастная подагра его отпускала и настроение поднималось, старик приносил и мне чашечку зелёного чая. Благоухающий аромат на мгновение прерывал рыбный запах. И как бы я ни старался растянуть момент отдыха, старик вскоре возвращался с угрозами. Нет, он не угрожал увольнением. Это для него было слишком невыгодно. Старик угрожал ночными сменами. В рыбных доках нет ничего хуже, чем работа сверхурочные без доплаты.
Близилось время обеда. Старик уселся на суровую деревянную скамью, шире расставил ноги и, повернув лицо по направлению к солнцу, захрапел. Вокруг только и слышны были, что касание ножа о чешую, да мирное похрапывание.
— Демиан, сорванец, принеси мне выпить!
Старик был верен своим привычкам, в обеденное время сдабривая горло глотком вишнёвого эля. Меня и самого неоднократно тянуло попробовать его на вкус, но страх пересиливал любопытство. Лишь однажды мне довелось испить его, да и то, по предложению Хмеля. Тогда напиток показался мне до дури кислым, и я выплюнул всё, что взял на пробу. Возможно, у старика иной год выдержки, иначе я не могу объяснить, что же он за человек такой, что пьёт эту бодягу литрами…
Отхлебнув, тот издал довольный звук: нечто среднее между урчанием зверя и кашлем собаки. Морщинки на лбу разгладились, а хмурое выражение сменилось улыбкой. Старик был навеселе. Лучшее время, чтобы поднять волнующий вопрос…
— Господин… я впервые обращаюсь к вам с подобной просьбой… Поверьте, если бы не крайняя нужда, я бы никогда не посмел…
Старик поднял правую бровь, сощурил глаза, дёрнул ухом. Он даже отставил в сторону кружку, посчитав, что ради такого привычка подождёт. Старик был весь внимание.
— Так вот, смею просить у вас, за долгую и неустанную службу небольшую прибавку к…
— Прибавку? — прервал меня тот, вдребезги разбив заготовленную фразу. — Прибавку к работе?
Помявшись на месте, старательно подыскивая нужные слова, я посмотрел так твёрдо, как только мог. Для этого мне пришлось завести назад руки, до боли сжимая пальцы. Боль отрезвляет. А сейчас из нас двоих я должен быть трезв. Трезв и решителен.
— Не только работы, господин. Конечно, я готов трудиться больше положенного, но за отдельную плату. Дело в том, что моя матушка тяжело больна. И мне необходимы дополнительные деньги. Другими словами… Господин, я прошу повышения!
Секунда, возникшая между просьбой и готовым сорваться со старческого языка ответом, показалась мне вечной пыткой, полной одновременно большой надежды и крохотного шанса на успех. Потупив взгляд в землю, я готов был услышать в свой адрес всё что угодно, вплоть до оскорбления, но чего я не ожидал получить, так это бурного, неистощимого смеха.
Старик впал в истерику. Он смеялся так громко, что спугнул всех рыб в реке. Никогда мне ещё не доводилось видеть такого неистовства, граничащего с помешательством. Смех, с хрипом вырывавшийся из раздражённой гортани, оглушал подобно взрыву.