– Неужели? – Сэт жалел, что Тео сейчас не видит его скептического взгляда. – Я что, моргнул и не заметил, как ты освоил медицину?
– Если твой план потерпит неудачу, – возразил Тео, – южанцы потопят лодку в отместку за то, что ты попытался тайком похитить Аду и Далию. И не вздумай утверждать, будто это ничем не хуже, чем потеря связи в нашей паре.
Сэт почувствовал, как его решимость дала трещину. Если Ада намерена остаться, с какой стати ему рисковать потерей бокового зрения просто ради того, чтобы ей помешать? Ему следовало с самого начала согласиться на ее план и позволить ей добиться желаемого.
– Ты что, пытаешься мной манипулировать? – с подозрением спросил он. – Надеешься, что я махну на Аду рукой, если ты выставишь за это настолько гадкую цену?
– Я надеюсь, что из-за тебя мы не застрянем здесь до конца жизни, вместе с нашими измерениями.
– Но ты правда хочешь это попробовать? – не унимался Сэт.
Тео помедлил. – А у тебя есть идеи получше? Не считая сценариев, в которых южанцы закроют на происходящее глаза, Ада будет делать все, что ты ей скажешь, а Далия не станет звать на помощь, когда мы попытаемся ее выкрасть и вместе сплавиться по реке?
– Твою мать. – Сэт прижал палец к сонару и надавил изо всех сил.
Хотя боль была несравнима с ударом ножа, неприятные ощущения обострились из-за инстинкта самосохранения; с тем же успехом можно было ткнуть себя в глаз, а затем, не дрогнув, вогнать палец еще глубже. Он чувствовал, как рубчик в месте соприкосновения его кожи с мембраной Тео сначала предостерегает его об опасности, затем протестует в ответ на травму и, наконец, постепенно начинает поддаваться. Он ощущал дрожь Тео – но если не считать стесненного дыхания, им обоим удалось сохранить тишину даже в момент разрыва шва.
Сэт знал, что если он остановится, чтобы обдумать содеянное, то уже не сможет довести дело до конца; теплая влага на коже и запах крови, пока что были всего лишь абстракциями, которые он мог держать в стороне от своего сознания – но лишь до поры до времени. Продолжая надавливать пальцем на костную стенку сбоку раны, он прочертил им по краю круглого отверстия – теперь, когда шов был поврежден, разрывать его стало проще. На полпути какая-то его часть поддалась панике и чувству отвращения, вызвав в сознании мятежную картину, четко демонстрирующую разницу между надрезом, после которого оставался хотя бы болтающийся лоскут кожи, и раной, полностью оголявшей расположенную под ней плоть. Но он не отступился, переборов образ заживо содранной кожи усилием воли.
Когда палец Сэта сделал полный круг, он плюхнулся на подстилку. По его лицу и затылку струилась кровь, но руку он держал вне поля зрения – ведь иначе был риск ее увидеть.
– Ты меня слышишь? – спросил он Тео.
– Более-менее. – Внутренний голос Тео казался приглушенным; они уже повредили нечто более глубокое, чем сам сонар.
– Если почувствуешь, что мои действия причиняют тебе вред, кричи во весь голос. – В те редкие моменты, когда ему доводилось размышлять об анатомии их связи с Тео, Сэт всегда представлял, что переплетенные друг с другом ткани, соединяющие тела ходока и поперечника, будут уступать по своей прочности их внутренностям. Но это было всего лишь догадкой, подтвердить которую не могла даже толика народной мудрости; большинство пар разделялись лишь после того, как умирало одно из их звеньев.
Справиться с нижним сонаром было куда сложнее, учитывая, что его левая рука была прижата телом к земле. Было тяжело контролировать угол между мембраной и пальцем, который к тому же постоянно соскальзывал с раны. Он слышал, как тихо и отрывисто хнычет от боли и досады, но как мог старался этого не выдавать. Шансы убедить Аду и Далию в возможности раздельного существования моментально бы испарились, если бы им пришлось воочию наблюдать процесс разделения.
Разорвав оба шва, он какое-то время неподвижно лежал на одеяле, медленно дыша и пытаясь собраться с силами. Но затем он почувствовал, как внутри туннеля, извиваясь, двигается тело Тео. Для резких движений поперечнику не хватало места, но волны сжатия расходились по его коже, увлекая плоть Сэта то в одну, то в другую сторону, и дергая за тысячи крошечных ниточек подобно животному, терпеливо пытающемуся освободиться от вцепившихся в него шипов.
Сэт хотел спросить, нужна ли Тео помощь, но не мог выдавить из себя ни единого слова, даже шепотом. Приступая к делу, он ощущал нечто вроде сдержанного самокалечения, но теперь его восприятие происходящего постоянно чередовалось между отторжением части тела и ее ампутацией – как будто ему отчаянно хотелось избавиться от застрявшей в голове штуковины, переставшей быть нормальной и желанной частью организма, при том, что сама мысль о ее утрате вызывала не меньший ужас, чем конечность, решившая выбраться на волю и уползти прочь.