Вижу тёмные фигуры, которые приближаются все ближе. Они бегут, вызывая во мне раздражение. Сектанты гребаные.
Запрыгиваю на водительское сидение и завожу двигатель. Черт с профессором, выберется. Его оставлять не красиво, но в моей системе приоритетов, жизнь Лины стоит дороже.
Двигатель не заводится, предательски глохнет.
Фигуры все ближе.
— Твою мать! Блядь! Давай!!!
— Она не заведётся, Дик. — тихий, но властный голос заставляет меня обернуться.
Позади меня стоит молодой мужчина, мой ровесник. Он умеет произвести впечатление. Высокий и статный с модной прической, но при этом не той гейской, которую зализывают гелем. Брутален. Он смотрит на меня карими, почти чёрными глазами мягко, даже снисходительно. Явно чувствует себя хозяином положения.
В его руке пистолет.
Он максимально расслаблен.
— ТЫ мне нравишься. Ты такой же, как я. Ненасытный и жаждущий получить желаемое. Я бы не причинил тебе вреда, но ты прикоснулся к тому, что принадлежит мне.
— Она не принадлежит тебе. — спокойно отвечаю ему, сжимая рукоятку пистолета, готовый выстрелить.
Он улыбается.
— Она моя, то, что ты порвал ее девственную плеву, еще ни о чем не говорит. Я очень боялся, что она фригидная, но ты доказал обратное. За это я тебе благодарен. Ты открыл вечный огонь, который я буду раздувать в пожар.
— Да ты прям поэт.
Он подходит ближе, останавливая жестом своих подоспевших людей. Поднимает руку с пистолетом.
— Убить было бы правильно, но скучно. Ты лишил меня удовольствия быть ее единственным, я подарю тебе возможность наблюдать за тем, что тебе не достанется никогда.
Он спускает курок и я даже вижу, как пуля вылетает и несётся ко мне.
Ангелина.
Боль. Везде. В каждой мышце, в каждой клеточке тела.
Этот стон мой?
Во рту Сахара, ни намека на жидкость. Губы потрескались от жажды.
Открываю глаза. Заставляю их открыться, упрашиваю поддаться моим уговорам.
Я в светлой комнате. На мне все тот же красный халат, который вызывает приступ тошноты. В ужасе ощупываю своё тело, пытаясь найти признаки насилия. Ничего нет. Не чувствую ничего.
В углу комнаты в кресле сидит мужчина, которого я сразу узнаю. Герой моих кошмаров.
Перестаю ощупывать тело и смотрю на него, не шевелясь.
Он рассматривает меня, как животное в клетке. Сидит максимально расслаблено, закинув ногу на ногу. С возрастом он похорошел. В нем появился лоск, статность и уверенность в себе.
— Ты…
— Да, мой Ангел. — говорит он, вставая и направляясь ко мне. Под тяжестью его тела матрас прогибается. Он садится и проводит рукой по моим волосам — С возрастом ты стала прекраснее, созрела.
Я отползаю от него, стараясь превозмочь боль во всем теле. Слово «созрела» мне совсем не нравится, слишком двусмысленное.
— Что ты хочешь от меня?
— Тебя.
— А ты мне противен!
— Тебе так кажется… — он берет меня за лодыжку и дергает вниз. — Скоро ты будешь хотеть меня во всех позах… так как мне нравится…
— Размечтался. — пытаюсь отвесить ему пощечину, но он перехватывает мою руку и целует ее. Но не нежно, а кусает.
— Не стоит разбрасываться словами, Ангел. В моих руках находится сейчас слишком многое. Например, судьба Дика. — Пытаюсь понять, что он имеет в виду и говорит ли правду. Девять лет я не видела этого человека. Девять. И не видела бы еще девяносто девять. — Представь себе, этот идиот в пьяном состоянии ездил в старый лагерь и убил двух человек, один из которых мент. Ему светит срок… Журналисты готовы сейчас порвать его на лоскуты.
У меня пересыхает во рту, Дик не мог никого убить. Нет! Это точно подстава.
— Чего ты хочешь? — повторяю свой вопрос. Знаю, что он сказал это все не просто так.
— Тебя.
— А взамен?
— Дика не убьют в тюрьме… — он улыбается почти ласково, гладит меня по щеке, после чего засовывает указательный палец мне в рот, ожидая покорности. — Сейчас все улики против него. Даже после того, как его выпустят под залог, он останется главным подозреваемым. Его отмазать могу только я…
И я подыгрываю, с отвращением проводя языком по коже…
— Где гарантии?
Рома берет двумя руками моё лицо и шепчет в самые губы:
— Я не лжец, мой Ангел. Извращенец — да, псих — да, но не лжец-нет…
Дик.
Козел прострелил мне ладонь. Теперь в моей руке зияла дыра.
Он просто вырубил меня и уехал. Я бы мог поднять пистолет и пристрелить его, только их было человек десять, а я один, не мог же рисковать Ангелиной? Этот псих ей дорожит, а они?