Лукас сделал несколько шагов к кровати и сел на неё, пружины издали глубокий, громкий скрип.
Харпер стала ещё острее ощущать его присутствие, силу его мужественного тела; его колено оказалось всего в нескольких дюймах от её, это нервировало и вместе с тем дико волновало.
— У меня нет для тебя ответов. Однажды, спускаясь вниз по каньону, я увидел, как солнце освещает что-то на дне. Машина была почти полностью покрыта ветками и листьями. Когда я заглянул в окно, то… увидел их там. Кулон лежал на сиденье. Багажник был приоткрыт, а внутри лежал только синий рюкзак. Я взял его с собой и снова полез наверх. Иногда я возвращался туда, сам не знаю, почему. Может быть, потому что твоя мама казалась… реальной, живой. Я так хотел… даже не знаю... Наверное, я хотел отблагодарить её. Она… её слова… её мысли… они поддерживали меня, с ними мне хотелось жить.
Харпер моргнула, слезы жгли ей глаза. Лукас сказал, что навещал их, чтобы приободрить её, показать: её родители не были одни. Но это и ему помогало не чувствовать себя таким одиноким.
«Ты разбиваешь мне сердце», — подумала Харпер, затаив дыхание.
— Я знала, что права.
— В чём?
— Эти заметки предназначены тебе.
Лукас улыбнулся своей неуверенно-очаровательной улыбкой, Харпер улыбнулась в ответ, застенчиво проведя пальцем по одной из открытых пружин.
— Чему ты научился у неё?
— У твоей мамы? — Он на мгновение прищурился, глядя в окно, очевидно, серьезно обдумывая вопрос. Когда он снова посмотрел на неё, то спросил: — Ты читала её? Книгу, о которой твоя мама рассказывала в классе?
— Граф Монте-Кристо? — Харпер одарила его сияющей улыбкой. — Да, дважды, и смотрела фильм.
— Фильм? Есть ещё и фильм?
Она улыбнулась. Ей нравилось, что он задавал вопросы скорее как утверждение, словно для того, чтобы повторить новое слово, новую информацию, а не услышать подтверждения.
— Да, и очень хороший. Так не всегда бывает, когда экранизируют книги. Ты когда-нибудь… ты когда-нибудь смотрел кино? — Харпер чувствовала себя неловко, но если не спрашивать и не задавать вопросы, то она никогда не узнает Лукаса получше, а ей так этого хотелось. Она провела с ним достаточно времени, чтобы понять — Лукас не спешит рассказывать о себе.
— Я никогда не смотрел кино, но слышал о нём, когда был ребенком. И я смотрел телевизор.
Харпер кивнула.
— Кино — это как телевизор, только на большом экране. — Харпер было странно говорить подобную фразу человеку примерно одного с ней возраста. — Как бы то ни было, «Граф Монте-Кристо» — одна из моих самых любимых историй. Она о мести, но в большей степени, как мне кажется, о прощении.
— Я попытался понять историю только из того, что писала и думала о ней твоя мама. И по вопросам, которые она задавала. Я не знал этого слова раньше — месть. Это значит злиться, а потом сводить счеты. Но твоя мама была похожа на тебя. Она думала, что эта история больше о прощении. — Лукас сделал паузу. — Твоя мама считала, что большинство людей — хорошие. Она надеялась, что её ученики будут думать так же.
— А как ты считаешь?
Его губы слегка дрогнули.
— Но я ведь не её ученик.
— Ученик. Ещё какой. Я думаю, ты изучил её мысли и идеи — то, что она находила важным и ценным — более внимательно, чем любой мальчик или девочка из её класса.
Казалось, Лукаса это обрадовало.
— Возможно. Но… не знаю, верю ли я, что хороших людей больше, чем плохих. Я не знаю достаточно о мире за пределами этой книги. А я её ещё даже не читал. Но твоя мама заставила меня почувствовать… — Казалось, он подыскивает подходящее слово.
— Надежду? — предположила Харпер.
Они посмотрели друг на друга.
— Надежду, — повторил он. — Да. Твоя мама дала мне… надежду. Она научила, что в мире есть и хорошее, и плохое. До нее я этого не знал.
— То есть ты думал, что в мире есть только плохое?
— Я… не был уверен. Дрисколл так думал.
— Дрисколл? — Она нахмурилась. — А что ещё думал Дрисколл?
— Не знаю. Мне было всё равно.
Лукас отвернулся, явно не желая больше говорить о Дрисколле. Однако через мгновение он снова посмотрел на Харпер. Леа наклонила голову и скользнула взглядом по его лицу. У него были такие красивые глаза — голубые с золотом, закатно-голубые, миндалевидные, с длинными густыми ресницами. Они резко контрастировали с мужественным видом всех остальных черт лица — загорелой кожей, острыми скулами, квадратной, покрытой щетиной челюстью. И очевидной силой его мускулистого тела. Харпер не стала любоваться его телом. Она запретила себе. Она была уже достаточно взвинчена. Взволнованна. Смущена.