Но в конце концов я не торчал под дождем. Даже несмотря на то, что в комнате было холодновато, это было всяко лучше, чем снаружи.
Я захлопнул дверь, намереваясь вернуть задвижку на место, дабы быть уверенным в том, что никакие нежданные гости не явятся по мою душу, так как было непохоже, что из этого места есть другой ход наружу. Это была какая-то загадка. Что же делала ее обитательница, тянулась через разбитое окно каждый раз, когда приходила или уходила?
Это была она, я был в этом совершенно уверен, только поначалу не понял, почему.
Потом до меня дошло. Среди резкого запаха потухшего очага, многих других, вроде пота и пива, и таких, которые я не мог разобрать, ощущался аромат духов, столь сладкий, что мне чуть-чуть схудилось.
Они пахли точно так же, как духи Сью.
Не приведи Господь это логово Сью, подумал я и живо представил, как она появляется здесь на пару с Бобом или Недом (в зависимости от того, кого я зарезал в переулке), и как они вдвоем зажимают меня в угол.
Я быстро закрыл задвижку.
И стал соображать, куда мне спрятаться, если кто-нибудь решит здесь объявиться.
Ни одного места, кроме как под кроватью.
Я наклонился и убедился, что там достаточно места для парня моих габаритов. Кажется, места хватит. Это ослабило ощущение загнанности, так что я перестал тревожиться из-за того, что кто-нибудь может прийти, и начал изучать комнату.
На столике у изголовья стояло две бутылки. Я откупорил одну, понюхал и ошалел от резкого запаха цветочных духов. Затем я проверил другую бутылку. Она была чуть больше. Оттуда пахло ромом.
Так, ром может превращать людей в отвратительных пьяных мужланов вроде Бернса, но матушка иногда давала мне чуть-чуть в лечебных целях. Трясущийся от холода и мокрети, я крайне нуждался в подобном лечении.
Я быстренько сделал несколько глотков. Они обожгли мне глотку и вызвали приятный жар в животе. Пойло прогнало холод прочь, так что я выпил еще чуть-чуть. И еще чуть-чуть.
Почувствовав себя значительно лучше, я закупорил бутылку, поставил ее на место и продолжил свои исследования.
То, что я обнаружил затем, было еще лучше, чем ром.
На стуле лежала куча одежды. Я брал по одному предмету и подносил поближе к неверному свету из окна, чтобы рассмотреть получше. Там было две просторные рубахи, довольно вонючие, рубашка поменьше, по виду принадлежавшая мальчику, пальто, шляпка и юбка.
Так, это величайшая удача на свете!
Решив взять одну из больших рубах и пальто, я положил все остальное обратно на стул. И подскочил до потолка, когда совсем рядом засмеялась женщина.
— Совсем, что ль, сдурел! — выпалила она.
Сердце у меня заледенело, когда я увидел, как из дыры в окне выбили тряпку.
Быстро, как только мог, я швырнул рубаху и пальто на стул и спрятался. Когда щелкнула задвижка, я по-пластунски заполз под кровать. Дверь распахнулась, впустив внутрь холод и запах дождя. Потом с грохотом захлопнулась. Задвижка вернулась на место.
— Ах, Мэри, Мэри, Мэри, — сказал мужчина.
Во всяком случае, это была не Сью. Но все равно перспектива быть пойманным меня не прельщала. Я постарался задержать дыхание и надеялся, что они не смогут услышать, как колотится мое сердце.
— Теперь давай немножко освободимся, — сказала Мэри. — Ты же хочешь снять пальто?
— Я больше хочу снять что-нибудь с тебя.
Она засмеялась.
Раздался звук, будто пальто упало на пол.
Затем шаги. Кто-то уселся на кровать. Чиркнула спичка. В неверном оранжевом свечении я увидел прямо напротив своего плеча мужскую ногу в ботинке. Женщина присела возле каминной решетки спиной ко мне.
Когда огонь разгорелся как следует, она выпрямилась и повернулась.
— Скоренько у нас станет тепло и весело, — сказала она.
— Мне нужно поскорее уйти, — ответил ей мужчина.
Это были радостные вести.
— Сделаем это по-быстрому, хорошо?
С этими словами Мэри начала сбрасывать одежду. Пока она этим занималась, мужчина снял ботинки и задрал ноги наверх. Кроватные планки застонали, и я понял, что он, должно быть, улегся.
Из своего укромного местечка я не мог видеть ничего выше колен Мэри. Она стояла босиком над своим пальто и другой одеждой, разбросанной на полу вокруг нее. В свете огня ее ноги отсвечивали красным. Несмотря на испуг, я испытал ужасное желание подползти ближе к краю кровати, чтобы получше разглядеть ее. Мне было любопытно, но в основном я испытывал возбуждение, как тогда со Сью, перед тем как эта девка мне врезала.
Пока я набирался решимости, Мэри торопливо подошла к кровати и взобралась на нее.
Старые поперечины кровати заскрипели, затрещали и надавили мне на спину. Вскоре кровать начала трястись и подпрыгивать. Судя по звукам, которые издавали Мэри и ее приятель, можно было подумать, что они чем-то сильно недовольны. Они ужасно ерзали. Они пыхтели, кряхтели, тяжело дышали и выражались словами, которые не стоит здесь приводить. Я уже почти решил, что «любиться» означает битву не на жизнь, а на смерть, когда Мэри начала выкрикивать: «О! О, да! Резче! Резче! О, да! О, черт! Да!». Если ее и убивали, ей это нравилось. Затем она издала визг скорее восхищения, нежели боли.