Она могла бы и не тратить время на пустые усилия, так как я все видел каждый раз, когда яхта делала крен, а она ничего не могла с этим поделать, кроме как вздернуть руки вверх, чтобы не споткнуться. Я не видел ничего, кроме кустика волос, и мне было больно смотреть, как глубоко, судя по всему, врезается в ее тело веревка.
Зрелище это совершенно не вызывало моего вожделения, как и вид ее грудей, что отчетливо тряслись и колыхались.
Было время, когда я ужасно желал возможности подсмотреть, что там у девочек под платьем. Мысли о том, как это все может быть и каково это — потрогать эти места, доводили меня до умопомрачения.
Я думаю, Сью-потаскушка немало приложила руку к тому, чтобы разжечь во мне аппетит к подобным вещам, но все испортила Мэри (точнее, то, что с ней сделал Уиттл). А теперь Труди стоит здесь в чем мать родила и так близко, что можно протянуть руку и коснуться, а я был не более взволнован, чем если бы это был мужчина.
Странно было думать о таком, когда она стояла тут привязанная. Но говоря по правде, я ощущал себя обманутым. Зная, что от созерцания Труди испытывал бы чувство вины, я все же понимал, что это было бы совершенно естественным.
Возможно, для любования ею мне было слишком паршиво. Лицо и голова болезненно пульсировали после взбучки, что задал мне Уиттл. А может, это было связано с тем, каким мучениям он подверг Труди — из-за меня.
Я подозревал, что свою роль сыграло и то, и другое, но главным образом — то, что Уиттл сотворил с Мэри. Она стала первой девушкой, которую я видел обнаженной, и зрелище было не для слабонервных. Я начал подумывать, что Уиттл внушил мне отвращение к женщинам навечно.
И я возненавидел его за это. Не то чтобы мне не хватало причин ненавидеть это грязное животное, но всплеска ненависти и-за того, что он лишил меня удовольствия от женщин, было достаточно, чтобы я потерял всякую осторожность.
Я сбросил одеяло и уселся на кровати.
— Что ты делаешь? — прошептала Труди.
— Тссс.
Не то чтобы я опасался, что Уиттл услышит ее сквозь свой храп.
Когда я спустил ноги на пол, Труди изо всех сил замотала головой.
— Лежи, где лежишь.
— Он убьет нас обоих, если я не убью его.
— Ты его не убьешь.
— Я перережу ему глотку его же собственным ножом, он и проснуться не успеет.
— Если ты слезешь с койки, я закричу.
— Да что с тобой такое?
— Ты посмотри, что он уже сделал со мной из-за твоей дурости. Это не тебя связали и отлупили.
— Я очень жалею, что не меня. Честно.
— Но не тебя. Если ты попробуешь напасть на него снова, нечего и говорить, что он сотворит со мной.
— Ничего не сотворит, если выживет, конечно.
— Ляг и замолкни. Богом клянусь, я закричу, если ты не угомонишься.
Что ж! Я растянулся на кровати и снова укрылся одеялом.
— Если бы ты не заставила связать тебя по новой, — пробормотал я, — мы бы его задушили. Теперь все было бы кончено, и он бы не мучил тебя вот так. Мы бы уже плыли в Лондон.
— Заткнись и спи.
— Молчу-молчу.
— Спи-спи. Хватит на меня пялиться.
— Я просто наблюдаю за тобой.
— Знаю я, что ты делаешь. Ты ужасный и гадкий. А теперь прекрати и отвернись к стене.
— Ну уж нет, мэм, извиняюсь. Если не желаешь, чтобы я видел тебя спереди, можешь повернуться.
Я не понимал, почему она сама до этого не додумалась.
— Если хочешь знать, мне нужно видеть лампу. — Она стояла у двери за изножьем моей койки. — Глядя на нее, мне проще держать равновесие.
— Ладно, стой как стоишь. Можешь не переживать, я особенно видом не наслаждаюсь.
Она пробормотала:
— Животное.
И смолкла.
Я не сводил с нее глаз. Она продолжала переступать с ноги на ногу. Казалось, она заранее знала, в какую сторону качнется пол в следующий момент, и успевала переступить с ноги на ногу заблаговременно. У нее здорово получалось, однако я сильно сомневался, что она сможет продержаться всю ночь или хотя бы до того момента, как Уиттл проснется и развяжет ее.
Я мог видеть, как ее донимал холод. Она покрылась мурашками и вся дрожала. Время шло, дрожь усилилась до того, что Труди уже всю трясло. Зубы выбивали барабанную дробь. Она извивалась всем телом, словно танцовщицы из арабского гарема, о которых я когда-то читал. Затем она стала дергаться похлеще любой танцовщицы. То, как она дрожала, дергалась и тряслась, делало ее похожей на марионетку, кукловода которой внезапно хватил судорожный паралич.
Внезапно судно ухнуло носом вниз, и Труди сшибло с ног. Она завалилась назад, но петля удержала ее. Захрипев, она вскинула связанные руки и схватила веревку на уровне лица, кренясь при этом к полу. В тот момент, когда она уже почти обрела равновесие, очередной вираж судна снова сбил ее с ног.