А Уиттл знай себе храпел.
Я бы мог разбудить его криком, но решил, что он просто оставит ее болтаться.
Я свалился с кровати, угодив связанными ногами прямо в рагу. Приложился об пол я довольно сильно, но это меня не остановило. В мгновение ока я встал на карачки и торопливо пополз к Труди. Будучи связанным, я не знал, как мне помочь ей.
Тем не менее, получилось так: я залез ей прямо под дрыгающиеся ноги. Отвесив мне несколько пинков, она перестала сучить ногами и воспользовалась моими плечами в качестве опоры. Я нырнул вперед, оттолкнул ее ноги назад, и вскоре Труди вновь обрела равновесие. Она кашляла и хватала ртом воздух, но я убедился, что она больше не задыхается.
Она стояла, трясясь и тяжело дыша, и с такой силой сжимала коленями мою голову, что я опасался, как бы не треснул череп.
— Отпусти, — прошептал я.
— Я упаду. — Голос у нее был плаксивый и испуганный.
Кто-то засмеялся. Это был не я. И не Труди.
— Уиттл! — закричал я. — Помоги!
— Это было чудесное зрелище. Мне бы не хотелось его портить.
Неужели он вовсе не спал, и храп был просто уловкой?
— Развяжи ее, черт тебя раздери!
— Пожалуйста! — прорыдала Труди.
— Вы и без меня неплохо справляетесь. Продолжайте в том же духе.
Я ругался нехорошими словами, Труди продолжала его умолять. Уиттл смеялся, явно довольный собой. Однако в конце концов он, должно быть, утомился от наших мольб, так как сказал:
— Сейчас же прекратите молоть ерунду, или я выйду из себя!
— Отпусти ее наконец! — потребовал я.
Я услышал громкий хлопок. Труди вскрикнула, дернулась и чуть не размозжила мне череп. Затем она зарыдала в голос.
После этого мы оба наглухо замолчали.
Мы остались в том же положении. Со связанными руками и ногами я был не очень устойчив. То, что Труди держала меня ногами за голову, помогало мне не завалиться набок, а я не давал ей упасть назад или вперед. Тот еще расклад, но в общем и целом он работал.
Время от времени мы все-таки падали, и тогда Труди начинала задыхаться, пока я не водворял свои руки и ноги на место, а она по новой не вцеплялась мне в голову.
Я трясся от холода, так что приходилось держаться изо всех сил, чтобы оставаться в том же положении. Каждый мой мускул ходил под кожей ходуном. Не знаю, как люди работают до седьмого пота на холоде, но я убедился, что этот самый пот отлично схватывается на воздухе, отчего чувствуешь себя покрытым ледяной коркой.
Как было бы чудесно отползти к своей кровати и забраться под одеяло. Ничто не мне это сделать, кроме того, что Труди не протянет и пяти минут, если я брошу ее поддерживать.
Мне стало до того худо, что уж подумывал, не плюнуть ли на все и оставить ее болтаться в петле. Уиттл ведь непременно убьет ее, рано или поздно. Повесившись сегодня, он избежит куда худшей участи в будущем.
Рад сообщить, что все же не обдумывал это всерьез.
Я держался.
Мало-помалу холод и боль перестали ощущаться. Я вообразил, будто нахожусь дома, в постели, в безопасности и уюте. Я даже слышал, как в соседней комнате мелодично играет на своей скрипке матушка.
Очнувшись, я было подумал, что и в самом деле дома, так как согрелся одеялом. Но мягкое покачивание судна вернуло меня в реальность. Я открыл глаза, увидел дневной свет и почувствовал желание умереть. Как я ни надеялся спасти Труди, должно быть, я потерял остатки рассудка и забрался на койку, оставив ее болтаться. Я предал ее. Я убил ее.
Я не мог взглянуть в ту сторону, не хотел видеть несчастную Труди, висящую на конце веревки.
Затем я обратил внимание на то, что больше не связан.
Удивленный, я зашевелился и повернул голову. Труди больше не болталась на веревках, а лежала, растянувшись на койке, прикрыв лицо одеялом. Кожа ее была мертвенно-бледной, за исключением синяков и красных ссадин от уиттловского ремня. Глаза были закрыты, но двигались под веками, из чего я заключил, что она не умерла.
В общем это было настолько радостное зрелище, что я буквально прослезился. В конце концов, я не дал ей умереть, и Уиттл тоже. В какой-то момент ночью он, должно быть развязал ее и уложил нас обоих по кроватям. Вряд ли из сострадания. Этого чувства он был лишен совершенно. Просто ему было бы не с руки, если б мы двинули кони в самом начале путешествия.
Ни на одной из кроватей его не было, и я решил, что он предоставил нас самим себе.
Я повернулся на другой бок, передернувшись и застонав от боли во всем теле, и увидел, что он действительно убрался, даже не потрудившись захлопнуть за собой дверь. На полу между нашими койками валялась ночная сорочка Труди и все было залито остатками жаркого — засохшая лужа подливы и куски мяса, картошки и овощей.