Уиттл чувствовал себя превосходно и веселился вовсю. Он разгуливал по палубе, словно Долговязый Джон Сильвер, с ножами на каждом бедре, и разговаривал не иначе как «Эй, дружище!», «По местам, ребята!» или «Разрази меня гром!»
В то время как обычные пираты носили повязку на глазу, Уиттл таскал ее на том месте, где обычно находится нос. После того, как рана зажила настолько, что нужда в перевязках отпала, он принялся щеголять всевозможными повязками на лице. Один раз он нацепил диск из красного шелка. В другие разы он мог надеть повязку из белого кружева, кожи, бархата или твида. Сдается мне, что у Труди не осталось ни одного платья, юбки, кофты, шляпы или туфлей, в которых бы не зияла круглая дыра размером с золотой. Она носила некоторые из вещей, над которыми потрудился Уиттл, и можно было наблюдать, откуда он взял материал для той или иной повязки на нос.
Время от времени, когда он был зол или хотел созорничать, то стягивал повязку на лоб, чем вызывал у нас отвращение.
Впрочем, в общем и целом вел он себя куда лучше, чем можно было ожидать. Он чуть не лишился Труди и меня в тот день в Плимуте. Если бы мы, не выдержав, утопились, все его планы пошли бы прахом. Вероятно, он это понимал и решил не испытывать зря удачу. Он продолжал угощать нас пинками и колотушками, но ни разу не мучил по-настоящему — по крайней мере, насколько я знаю.
Каждую ночь он уводил Труди в кормовую каюту и запирал за собой дверь, оставляя кают-компанию под спальню нам с Майклом, когда мы не несли вахту наверху.
Я ни разу не услышал от нее криков. Когда она выходила из каюты на другой день, не было похоже, что ее подвешивали или истязали как-то еще.
Ее шея заживала медленно. Мало-помалу струпья отсохли, и кожа на ее горле стала розовой и блестящей.
Что до меня, так я держался паинькой. Мне выпадала уйма шансов прибить Уиттла или же спихнуть его за борт, но каждый раз я сдерживался. Едва представлялась такая возможность, я вспоминал, как он расправился с Патриком или наказал Труди, когда мне не удалось его задушить. Полной уверенности в том, что ударив или столкнув его за борт, я покончу с ним навсегда, у меня не было, так что я и не осмеливался.
Когда выпадало свободное время, я погружался в тоску по дому. Но одновременно росло и мое желание увидеть Америку. В свое время я прочел о ней кучу книг. Это казалось грандиозным, и я считал, что будет позором, заплыв так далеко, сразу же развернуться и плыть домой. Мне пришло в голову отправить матери весточку, известив ее о том, что я жив-здоров, а потом хоть немного изучить то место, куда я попаду.
Однако не успел я как следует восхититься, как меня охватила черная тоска. Я понял, что буду убит и никогда не достигну берегов Америки. Если нас не поглотит океан, то зарежет Уиттл, как только экипаж станет больше ему не нужен.
Я все-таки ставил на океан.
Он не знал покоя. В лучшем случае, он кидал нас то вверх, то вниз, тряся и швыряя из стороны в сторону. В худшем же расходился не на шутку и делал все возможное, чтобы стереть нас в порошок.
Когда это начиналось, Уиттла и Труди не было ни слуху, ни духу. Они скрывались внизу за плотно закрытой дверью, пока мы с Майклом вкалывали как проклятые, привязавшись к страховочным веревкам, чтобы нас не смыло за борт. Один должен был орудовать трюмной помпой, пока другой стоял у руля, а бывало, что кому-то из нас приходилось забираться на снасти или лезть на верхушку мачты — в общем, веселье шло полным ходом.
Иногда сердце мое готово было остановиться от страха; когда наше утлое суденышко оказывалось на дне водяной пропасти, волны, словно утесы, нависали над нами, а потом одна из них обрушивалась лавиной прямо нам на головы; или, что гораздо реже, но все-таки случалось, мы взлетали по склону волны, зависали на гребне и кидались вниз, в следующую пропасть, ныряя так резво, что казалось, будто сейчас мы перевернемся — и тут-то нам и конец, или же врежемся в воду так, что судно разлетится вдребезги.
Ветер, завывавший в снастях, как банши[1]. Вода, накидывавшаяся на нас, пытаясь оторвать от корабля и швырнуть в пучину. К моменту затишья с носов и волос у нас свисали сосульки, и мы были ни живы, ни мертвы.
Нам выпадал день или два более-менее нормальной погоды, а затем мы оказывались в такой же переделке и поразительно, что «Истинная Д. Лайт» не сдавалась, не отказывалась нам служить и не разваливалась под ногами. Она держалась, держались и мы.