— Это вовсе не твоя вина, — промямлил я.
Какое-то время она смотрела на меня, ни говоря ни слова. Затем она подняла ногу и слезла с меня. Перевернувшись на спину, она вытащила из-под себя подушку и положила ее себе на лицо.
Так она и лежала, вытянувшись в лунном свете, молчаливая, неподвижная, если не считать дыхания. Вскоре, однако, она начала всхлипывать. Ее страдания разрывали мне сердце. Но вид ее груди наполнял мою голову воспоминаниями о Уиттле. Я не в силах был с этим совладать и представлял его склонившимся над Сарой, отрезающим ее груди и держащим их в руках.
Я не видел его много месяцев, но он по-прежнему был здесь, терзая и меня, и Сару.
Она и так перенесла немало горя, которого совсем не заслуживала. Я закрыл глаза, чтобы не смотреть на ее грудь, перекинул руку через ее живот и погладил ее сбоку. Она слегка напряглась. Потом взяла меня за запястье. Я решил, что она хочет оттолкнуть мою руку, но она ничего не делала, просто держала. Ее живот продолжал вздыматься и опускаться под моей рукой.
Наконец, она успокоилась. Посопев и вздохнув, она произнесла, не убирая подушки:
— Ох, Тревор. Ты такой хороший. Ты простишь меня?
— Прощу тебя? За что?
— За то что выставила себя такой дурой.
— Ничего подобного.
Она отпустила мое запястье. Но руку я не убрал и продолжал поглаживать ее.
— Я не… Я была с мужчиной, но только один раз. И это было восемь лет назад. С тех пор я всегда вела себя… как леди. До этой ночи.
— Ты великолепная леди, — сказал я ей.
— Чуть получше шлюхи, — ответила она. На этот раз ее голос не звучал приглушенно. Я открыл глаза и увидел, что голову она повернула ко мне, а подушка прикрывает ее грудь. — У тебя были все причины испытывать отвращение.
— О, но я ничего такого не испытывал. Вовсе нет. Совсем наоборот
— Не лги мне.
— Все было чудесно, до того, как…
— До чего?
— Ну… — Это было не то, о чем мне хотелось бы ей рассказывать. Во рту пересохло, и я почувствовал, что краснею с головы до ног.
— Пожалуйста, скажи.
— Это довольно неприятно. По правде говоря, просто омерзительно.
— Тревор, скажи мне.
Решив, что обойти этот момент мне никак не удастся, я решил рассказать ей правду.
— Боюсь у меня был несколько неприятный опыт относительно дамской груди.
Она фыркнула, словно в насмешку.
— ЧТО?
— Уиттл. Помнишь убийцу, про которого я рассказывал, когда впервые у вас объявился?
— Человек, который украл Саблю.
— Да. Уиттл. Он отрезал груди двум женщинам. И я видел их потом.
— Господи Иисусе! — выдохнула она.
— Когда я… сжал твои… я не мог удержаться… и вспомнил.
— О, Боже. Тревор…
— Видишь, дело не в тебе.
— Бедняжка…
С этими словами она перекатилась ко мне. Я перевернулся на бок, и мы обняли друг друга. Мягкая и толстая подушка оказалась между ее и моей грудью. Она поцеловала меня, но не так, как до этого. Поцелуй был мягкий, приятный, почти материнский.
Я тут же решил, что другой способ мне нравится больше.
Лежа без одеяла и по-прежнему потея, я почувствовал холод в тех местах, где не было подушки или где мы касались друг друга. На Саре вообще не было ничего, так что ей, должно быть, приходилось еще хуже. Несмотря на все это, я не мог заставить себя сдвинуться с места, чтобы пододвинуть одеяла, поскольку лежать с ней так было очень хорошо и спокойно.
Я был рад, что сказал ей правду. Теперь она знает, что я не нашел в ней каких-то изъянов. Но имело место и еще кое-что. Когда у вас есть страшная тайна, она становится менее страшной, если с кем-нибудь поделиться ею. Особенно, если этот кто-то такой милый и хороший, как Сара.
Я задумался, что произошло бы дальше, если бы Уиттл все не испоганил.
Через некоторое время я сказал:
— Само собой, твои все еще на месте.
— Что? — переспросила она удивленно и весело.
— Твои груди.
— Конечно на месте
— Может быть, мне стоит… привыкнуть к ним.
— Что?
— Возможно, они не будут меня отталкивать.
— Я уж вижу.
— Можно мне рискнуть?
Она не ответила, но я почувствовал, как подушка соскользнула в сторону. Она положила ее под голову.
— Я буду твоим лекарством.
— Хотелось бы надеяться.
Она тихонько засмеялась, но задержала дыхание, как только я положил руки ей на грудь.
В ту ночь я привык к ним. Какое-то время Уиттл еще торчал у меня в голове, но в конце концов убрался прочь, и в комнате остались только мы с Сарой. Я брал в руки, гладил и сжимал ее груди. Я приподнимал их и встряхивал. Я зарывался в них лицом. Я чувствовал, как соски упираются мне в веки. Я лизал, целовал и сосал их.