Я растянулся во весь рост. С ног до головы я превратился в сплошной синяк, но все равно был рад, что остался в живых. Пока я изо всех сил пытался вдохнуть хоть немного воздуха, перестук поезда постепенно затихал в отдалении. Должно быть, никто не видел моего падения, кроме Элмонта, поскольку поезд даже не сбавил ход. Вскоре паровозный свисток прогудел мне на прощание.
Обретя способность нормально дышать, я поднялся на ноги. Меня слегка шатало, так что я никуда не пошел, а остался там, где и находился. У подножия железнодорожной насыпи. Передо мною высился крутой склон, усеянный булыжниками, травой и кустарником. Оттуда, где я стоял, нельзя было разглядеть поезд, даже если бы до сих пор был там. Все, что от него осталось — отдаленное погромыхиванье да рваные клочья дыма, черневшие в лунном свете.
Внимательно оглядевшись, я не обнаружил вокруг ничего, кроме деревьев. Ни жилья, ни дороги, ни единой живой души, ни отблеска костра.
Однако я не испугался.
Я слишком сильно пострадал, чтобы испытывать страх или еще какое-нибудь чувство, кроме боли. Кости ныли. Руки и колени пылали, также как спина и зад. За время моего стремительного спуска по склону меня порядком исцарапало и ободрало.
Ночная рубашка облепила спину. Как я надеялся, из-за росы. Я сбросил ее и расправил в свете луны. Изодрана она была не слишком сильно и выглядела очень грязной, однако я заметил лишь несколько темных пятен, которые можно было принять за кровь. В основном она промокла из-за росы, что принесло мне огромное облегчение.
Я вновь надел рубашку и стал подниматься по насыпи. Прогулка была не из приятных, босиком-то, но все-таки не настолько суровая, как мой стремительный спуск. Забравшись наверх, я уселся на рельсы, чтобы счистить с ног песок и мелкие камешки. Рельс был все еще слегка теплым от прошедшего поезда.
Пути, серебрясь, исчезали вдали.
Интересно, что думает Сара? Она небось, в тепле и уюте, переживает, отчего я так долго сижу в туалете. Может, думает, что ужин не пошел мне впрок.
На самом деле впрок мне не пошел Элмонт.
Мне хотелось надавать себе пинков за то, что я выбил эту сигару у него изо рта. Теперь он едет вместе с Сарой, довольный, что избавился от нахального мальчишки на побегушках.
Нечего и говорить, что он предпримет в мое отсутствие.
Небось, не успел меня выбросить, как тут же отправился ее искать.
Нет. Не станет он так делать. Слишком хитрый.
Он наверняка хочет, чтобы Сара заснула и до утра не поняла, что я пропал. А уж он будет тут как тут.
Это вызвало у меня гневные и скорбные мысли. Но вскоре я понял, что сидя на рельсах делу не поможешь. Так что я поднялся и побрел вслед за поездом.
Шлак больно жалил ноги. Шпалы были немногим лучше, и я решил идти по гладкому рельсу. Единственная хитрость была в том, чтобы держать равновесие. Время от времени я падал и еще сильнее расшибал колени.
Но я продолжал идти. Впереди должна быть станция, возможно и городок. Надо только попасть туда. Конечно, дотуда может быть и все двадцать миль. А то и пятьдесят. Но если я пойду по путям, то рано или поздно туда попаду.
Я пытался убедить себя, что там меня будет ждать Сара. При условии, что она забеспокоится, обойдет поезд и поймет, что меня нет на борту. Вполне возможно, так она и поступит. Конечно, развернуть поезд и вернуться за мной она не сумеет, но вполне может сойти на ближайшей станции. Тогда она избавится от Элмонта, и мы воссоединимся, как только я туда доберусь.
Но скорее всего, Сара заснет. Будет уже утро, когда она обнаружит мое отсутствие. К тому моменту поезд будет уже на несколько сотен миль южнее.
Мысль эта была крайне удручающей.
Но я рассудил, что все образуется. Все, что мне нужно, так это держаться рельс, продолжая двигаться в сторону Тумстоуна, и, рано или поздно, мы встретимся.
Если конечно Сара не решит, наплевав на меня, связаться с Элмонтом и укатить в неведомые дали с этим негодяем.
Но тут уж я бессилен.
Я старался не падать духом. Мое дело — продолжать идти вперед и выйти к цивилизации.
Поначалу рельс был теплым. Однако он быстро остывал, и вскоре сделался ледяным. Вдобавок поднялся ветер, крепчавший с каждой минутой.
В конце концов, я стал так трястись, а ноги до того онемели, что я валился с рельса через три шага на четвертый. Я бросил затею с рельсом и побрел по гравию, шлаку и шпалам.
Они, по крайней мере, были не такие холодные, как рельс. Мои ноги достаточно оттаяли, чтобы чувствовать каждую мелочь, на которую я наступал.