Открыв тут же превратившуюся в труху дверь, я шагнул в дом, сразу же оказавшись в большой темной комнате. Пахло старым деревом, давно выветрившимися запахами жилья, плесенью и еще чем-то незнакомым.
Если бы не режим ночного видения нейросети, в доме было бы темно словно в колодце, узкие окна практически не пропускают во внутрь света. Обстановка в доме более чем спартанская, широкие деревянные скамьи вдоль стен, длинный, можно сказать, что монументальный, сбитый из половинок бревен стол посередине, примитивный очаг и с десяток стульев, таких же тяжелых и монументальных, как и стол, с высокими спинками.
И за этим столом, полубоком ко мне, кто-то сидит, отчетливо вижу две склонившиеся друг к другу фигуры. Я помялся на входе пару минут, но хозяева никак на меня не отреагировали, продолжая все так же неподвижно сидеть. От входа кожа их казалась гладкой и неестественно бело-желтой, чуть блестящей в свете звезд, проходящем сквозь дырявую крышу.
Не издав ни звука, я обошел стол и присмотрелся к одному из сидящих. Результатом стала резко накатившая тошнота и какой-то животный ужас, охвативший меня. Мне потребовалось минут двадцать, чтобы прийти в себя и все же решиться вернуться обратно в дом, предварительно соорудив какое-то подобие факела.
В мерцающем свете самодельного факела я смог с горем пополам разглядеть пугающую скульптурную группу.
— Интересно, чьи лавры не давали покоя этому горе-скульптуру-извращенцу, Церетели или Пигмалиона? — пробормотал я, опуская руку на предплечье наименее отталкивающей, но от этого не менее мерзкой скульптуры, одновременно с каким-то жадным и извращенным интересом рассматривая вторую.
Утонченно-изящный профиль, чуть припухлые губки, миндалевидные глаза, длинная, изящная шея, самую чуточку впалые щеки, создают почти идеал холодной, строгой красоты, дополняемый густыми волнистыми волосами, опускающимися заметно ниже лопаток, высокая грудь и узкая талия, нежная, даже на вид, рука с длинными аристократическими пальцами, узкая кисть… это с одной стороны. А с другой… чистый, почти выбеленный череп, ряд ощеренных зубов, лесенка ребер, кости второй руки… Этакий полутруп-полустатуя. Отполированная и тщательно вырезанная из чего-то, напоминающего кость, статуя правой стороны женского тела. Левая же напоминает собой экспонат из «анатомического атласа», хотя почему-то возникает мысль, что вторая половина просто разложилась, остался только чистый скелет с кусочками скальпа с длинными светлыми волосами, все еще держащимися на черепе.
Я присел и внимательно осмотрел место, где заканчивался камень и начиналось тело. Там, где были видны кости, они постепенно переходили в камень, будто вырастая из него. Это и правда статуя? Кто же сотворил подобное? Чье извращенное воображение? И главное, зачем?
Вторая статуя была менее отталкивающая, но, скорее всего, из-за того, что неизвестный скульптор ее не успел, или не стал заканчивать, выглядела она еще более сюрреалистично, чем первая. Большая деревянная колода. Странный кусок древесного ствола с бочкообразным вздутием посредине, напоминающим грудь, довольно сильного, мужчины. Я присмотрелся внимательнее и заметил, что вырастающие из него ветви тоже походят на абрис рук, плечи, бицепсы, даже вены на предплечьях и сжатых в кулаки кистях. Чем дольше я смотрел, тем больше подробностей замечал. Ребра, грудные мышцы, ключицы, кадык, даже смог рассмотреть лицо. Лицо сильного, уверенного в себе мужчины, сейчас искривлённое какой-то душевной болью, безысходностью и невозможностью хоть что-то исправить.
— Настоящая художественная галерея, — несколько нервно пробормотал я и в этот момент на деревянном лице открылись глаза. Вздрогнув и отпрыгивая назад, я сильно пожалел, что по какой-то прихоти оставил все оружие за пределами дома, а потом уловил взгляд этих глаз. Они смотрели на меня с каким-то безумным страданием, потом в них проявилось сначала непонимание, потом какое-то осуждение, впрочем, очень быстро сменившееся презрением и ничем не прикрытой чистой ненавистью. А так, нормальные, вполне человеческие глаза, с белками, радужкой и зрачками.
Деревянные губы статуи дрогнули и ее лицо исказилось в презрительной гримасе.