— Я не могу даже говорить на Вашем языке, — несчастно пролепетала она по-английски. — Я глупая. Я ничего не могу запомнить. Все слова вылетели у меня из головы!
Я видел, что даже то, небольшое знание гореанского, которое она получила, ускользнуло от нее.
— Простите меня, Господин, — вдруг проговорила она по-гореански. — Простите меня, Господин. Простите меня, Господин!
Я был удовлетворен, видя, что она смогла вспомнить, по крайней мере, хоть что-то.
Вся дрожа, она опустила голову.
Я видел, что по крайней мере в течение некоторого времени, не смогу общаться с ней в по-гореански. Очевидно, даже те гореанские фразы, которые она знала, сейчас ей недоступны, да и их было чрезвычайно ограниченное количество.
— Простите меня, Господин, — плача, произносила девушка единственные гореанские слова ей доступные.
Я улыбнулся. Несомненно, эта простая фраза во многих случаях, хотя и не всегда, спасала немало раздетых, рабынь от грозящих наказаний.
Ее плечи дрожали, а голова опускалась все ниже.
Конечно, нет необходимости, быть в состоянии общаться с женщиной, чтобы учить ее, если она — рабыня. Женщины очень умны. Они быстро понимают, что такое цепь и кнут. В действительности, многое может быть достигнуто такими простыми, но эффективными средствами, как удар ладонью, или выкручивание рук, таким способом вбивая знания в ее тело. Да, такими способами можно научить даже большему и быстрее, чем если просто говорить на ее языке.
Я любовался девушкой, стоящей на коленях в траве, и дрожавшей от страха. Я поглядел лежавшие подле меня седло и хлыст. В любой момент, я легко мог сорвать с нее одежду и бросить на ее животом вниз на отполированную кожу седла. Я мог при помощи хлыста и ласк, начинать вбивать в нее, каплю за каплей понимание ее теперешнего состояния.
— Меня послали на Ваши одеяла, Господин, — прошептала девушка, по-гореански, поднимая голову.
Я видел, что она еще не была готова к седлу и хлысту. Но все же, если я оценил ее правильно, подготовка к этому не будет слишком долгой. Она была отличным рабским материалом.
Я мягко подозвал рабыню.
Робко девушка, на руках и коленях, подползла ко мне по траве. Когда она добралась до моего одеяла, я аккуратно взял ее руками и, положил на спину около себя. Она была напряжена, но робко попыталась потянуться своими губами к моим, но я помещал, положив ей на рот свою руку. Она замерла и испуганно посмотрела на меня. Моя рука была туго прижата к ее рту. Девушка лежала неподвижно, и не могла говорить.
— Я говорю на твоем языке, — сказал я ей, очень спокойно. Ее глаза расширились. Я говорил с ней по-английски! Но я не позволял говорить ей.
— Это не особенно важно, — продолжал я, — но без моего разрешения Ты не имеешь права рассказывать об этом кому бы, то, ни было. Ты меня поняла?
Она кивнула, как она могла, моя рука неподъемным грузом прижимала ее голову к земле. Убедившись, что неожиданностей не будет, я убрал руку.
— Вы говорите на английском языке? — переспросила она, с любопытством.
— Да, — подтвердил я.
— Значит Вы здесь, чтобы спасти меня и других девушек? — прошептала она с надеждой. — О-о-о! — только и смогла выдохнуть рабыня, когда ее голова была снова зажата, на этот раз моя рука держала ее под подбородком, а мои пальцы сдавили щеки по обеим сторонам челюсти.
— Где твой ошейник? — строго спросил я.
— В караване.
— В караване, что? — переспросил я.
— В караване, Господин! — сразу исправилась девушка.
— Кто Ты?
— Мне сказали, что я — рабыня, — с трудом ответила она, моя рука, твердо удерживала ее подбородок. — О-о-о! — послышался стон, ее голова отклонилась еще дальше назад, под властью моего сурового захвата.
— Кто Ты?
— Рабыня! — напряженно пробормотала она. — Я — рабыня, Господин!
— Ты все еще думаешь, — продолжил я допрос, — что Вас кто-то будет спасать?
— Нет, Господин, — сказала она. — Нет, Господин!