— К несчастью, это только твоя мечта. Если я возьму эти деньги, то не успею ими воспользоваться. Те, кто приговорил Суллу, не позволят. Когда привели Суллу, они дали мне это понять, и очень доходчиво... Так или иначе, они убьют меня. Возможно, отправив с остальными на арену. — В камере установилась тишина, Мезий прислонился к стене. — Да мне и не нужны эти деньги. Тем не менее можно попытаться сделать кое-что. Я бы помог Сулле, даже если бы ты и не попросила ни о чем. Я имею право, как ты знаешь, раздавать оружие тем из осужденных, которые выглядят достаточно сильными и смелыми для того, чтобы вступить в схватку с животными. Это же ведь спектакль для публики?.. И если осужденные бьются хорошо и не полностью истекают кровью, толпа поднимает палец вверх, прося о милости. Если Цезарь соглашается, то их приносят сюда. Тех, кто по своему состоянию не подходят для сполетария, хирурги ставят на ноги...
— И что с ними происходит потом? — спросил Сулла, который, в отличие от Металлы, не знал всех цирковых тонкостей.
— Обычно их отправляют на рудники, как только они смогут держаться на ногах.
Снова воцарилось молчание.
— С рудников, — продолжал Мезий, — можно бежать. Большинство несчастных, которые там работают, — это городское отребье. У них нет ни денег, ни поддержки извне. Но тот, у кого есть и то и другое, может организовать свой побег. Рудники обычно удалены от Рима, там умирает много людей, и никто не ведет точного счета заключенным... И я хочу тебя спросить, Сулла: решишься ли ты биться со зверями? Но мне кажется, что это пустой вопрос...
— Твое предположение правильно. И к тому же у меня нет выбора. Я хочу попросить тебя только об одной милости: проведи меня к другим осужденным. Я хочу увидеться с Халлилем, которого схватили как моего сообщника. Он свидетельствовал против меня и был осужден за то, что другие назвали преступлением. И я хочу знать почему...
Мезий пожал плечами:
— Легко догадаться о причинах... Но я в любом случае проведу тебя туда, потому что я хочу, чтобы ты договорился с десятком других мужчин, которые вместе с тобой будут биться со зверями. Некоторые из них — пираты, взятые в плен на море. Они сами как звери. Это геркулесы, пережившие сотни битв. Есть там и африканские ловцы диких зверей, осужденные за то, что они перепродавали частным лицам животных, принадлежащих государству. Они расскажут тебе все, что знают о слабых местах медведей и львов, как лучше их убивать или избежать их когтей. А тебе, офицеру, надо будет только организовать ваше сражение...
Страж отодвинул мощную решетку, и Сулла оказался среди тех, кто, как и он, пойдет на арену. Одни лежали прямо на камнях, другие теснились на нарах, большинство были совершенно обессилены. Пары сидели обнявшись. Некоторые беспрерывно стонали. Другие, охваченные смертельным страхом, без конца ходили в отхожее место, потом возвращались. А некоторые, собравшись вокруг чана, куда охранники навалили утром овсяную кашу, ели эту грубую пищу, зачерпывая ее ковшами, висевшими для этой цели на стене. Там были даже игроки в кости и зрители, следившие за игрой.
Сулла подумал, что эта картина изображала затишье перед бурей. Тишина закончится, когда сюда войдут охранники с кнутами, чтобы погнать всех этих мужчин и женщин к подъемным устройствам, которые доставят всех на арену, посыпанную песком. Тогда они начнут страшно кричать, некоторые будут пытаться разбить себе голову о стены, чтобы только не видеть, как к ним приближаются окровавленные морды хищников.
Перешагивая через одних, трогая за плечо других, заглядывая в лица, галл искал знакомый профиль Халлиля, финикийского финансиста.
И он нашел его лежавшим в углу на нарах, с открытыми глазами, уставившимся в потолок, размышляющим. Галл тронул его за плечо:
— Халлиль!
Доверенный Менезия повернул к нему лицо.
— Сулла! — испуганно воскликнул он. — О боги... Где ты был? — Финикиец испуганно смотрел на наследника Менезия.
— Ты же знаешь, что я имею право на отдельные покои, — хмыкнул Сулла.
— Тогда почему ты оказался здесь? — спросил финансист, пытаясь сесть на рассохшихся досках.
— Чтобы увидеть тебя...
Слезы наполнили глаза несчастного.
— Чтобы обвинить меня в преступлении, которое я совершил, дав против тебя показания?
— Я пришел не упрекать тебя, Халлиль. Я хочу понять причины, по которым ты это сделал.
— Простишь ли ты меня, когда узнаешь?
— А ты думаешь, что я не догадываюсь?
— Ты не можешь догадаться обо всем. Известно ли тебе, что у меня есть дочь тринадцати лет?
— Нет. Я знаю только, что у тебя есть жена.
— Тогда слушай. Когда префект ночных стражей арестовал меня в моей конторе сразу после того, как были обнаружены фальшивые таблички, один из людей Лацертия пришел ко мне в камеру, куда я был заключен. Он сказал мне, что если перед судьями я не дам показаний о том, что эти таблички сделали мы с тобой, чтобы завладеть наследством, то моя дочь и жена будут выкрадены и отправлены в Грецию, где попадут в один из лупанариев...
Он выжидательно смотрел на Суллу. Тот достал из мешочка веточку калины и поднес ко рту, не говоря ни слова.
— У тебя ведь нет детей, так? — жалобно произнес финансист. — Следовательно, ты не можешь знать, что испытываешь, когда слышишь такое...
Сулла подумал, что и в самом деле у него не было детей, так как тот ребенок, которого Марга носила в своем животе, плод его любви к молодой женщине с красивым и трогательным лицом, умер в тот же день, когда его родила мать, заплатив за его появление на свет собственной жизнью.
— У меня нет детей, — согласился Сулла, вынимая веточку изо рта, — но я могу понять, что ты чувствовал...
— Тогда ты, быть может, сможешь меня простить? — спросил он прерывающимся голосом.
— Смогу, — сказал галл.
— Спасибо, Сулла, спасибо, — забормотал Халлиль, схватившись за голову руками, и добавил: — Мне сказали, что если я сдержу обещание до конца, то они им ничего не сделают, что мне нечего бояться... — Он поднял голову, чтобы вопросительно посмотреть на собеседника. — Ты веришь, что они сдержат слово?
— Думаю, да. Они получили от нас все, что хотели. Мою и твою жизнь, после жизни Менезия. Конечно, они могут оказать нам небольшое одолжение.
Сулла перекусил зубами веточку калины. Он только что решил, что с дюжиной бандитов, которые сидели в подвале смертников, он убьет всех львов и медведей, выставленных против них; надо было выжить и прожить долго, чтобы наказать Лацертия и других так же, как им был наказан сутенер Ихтиос.
После того как он увидел в носилках тело Манчинии, в нем что-то сломалось. Он покорно дал префекту ночных стражей увести себя. Он почти уже был готов принять то, что с ним случилось, — и несправедливый суд, и устрашающее одиночество, в котором он сейчас находился.
Но теперь все резко поменялось, и он встал, чтобы сразу идти искать среди осужденных пиратов и ловцов диких животных тех, которые составят его армию.
Шум тысяч голосов носился над трибунами, защищенными велумом, большим тентом из белой ткани, натянутым над амфитеатром, самым большим велумом, когда-либо тканным и шитым для самого большого из построенных цирков. В то время как львы, медведи и пантеры бродили по песку, сталкиваясь друг с другом, взрыкивая и угрожая оскаленными пастями, в центре арены медленно поднималась платформа с осужденными. Представление началось.
На окруженной решетками платформе, остановившейся на уровне песчаного покрытия арены, среди тех, кто шел на смерть, стояли шесть бестиариев, вооруженные хлыстами и крюками. Опрокинув одну из боковых решеток, стражники, одетые в леопардовые шкуры, начали бить несчастных, заставляя их покинуть клетку, колоть крючьями тех, кто хватался за прутья решетки, хлестать женщин, которые падали на колени и цеплялись за их ноги, как будто было возможно разжалобить этих людей, дышавших запахом крови и бывших лишь ничего не значащими винтиками в огромной машине, предназначенной для убийств.
Теперь с трибун начали доноситься и первые раскаты смеха, когда один осужденный побежал что было сил, пытаясь улизнуть от медленно и спокойно трусившего за ним льва, хорошо понимающего, за кем будет победа. Шум аплодисментов приветствовал двух медведей, которые спорили из-за мальчишки двенадцати лет, уже раненного лапой одного из них. Окровавленный мальчик пытался спастись, побежал, медведи успокоились и стали преследовать его вместе. Толпа была очарована этой животной сообразительностью, достойной пера баснописца.