Дверца комода противно скрипит, когда девушка ее открывает. Затем резко захлопывает, и от этого звук становится еще более неприятным.
— Повезло, — вслух произносит она, не поднимая головы. В руках у нее сверток, обернутый в темную тряпку.
— Что это?
— Скоро узнаешь. Пойдем наверх.
Наверх, так наверх. Шумно выдыхаю. Того и гляди — скоро девчонка добьется того, что буду выполнять её приказания беспрекословно.
Поднимаемся по ободранной деревянной лестнице. Кое-где вместо ступенек зияют дыры. А поручней уж и подавно давно нет. И я не знаю, что скрипит хуже: эта лестница или дверца комода.
Второй этаж этого здания оказывается полностью завален ящиками, коробками и бочками. Проверяю одну из них — пустая.
— Мне кажется, на первом этаже было уютнее.
— Нам не сюда, — Ханна передает сверток мне, а сама ловко забирается на одну из бочек. Руками достает до потолка, а затем отодвигает крышку, закрывающую вход на чердак.
— Неожиданно, — неподдельно удивляюсь я. Снизу крышку практически не увидеть. Хотя мог бы и сам догадаться — снаружи-то было видно, что здание с чердаком.
Встаю поближе, чтобы девушка могла опереться на мое плечо ногой, когда будет карабкаться наверх. Что она тут же и делает, не успел я даже предложить. От скромности она не умрет, конечно.
Шнур натягивается, напоминая, что я должен последовать её примеру.
Забираюсь на бочку и передаю наверх сверток. Его тут же с готовностью принимают. Подтягиваюсь на руках и карабкаюсь в проём. Сразу же ощущаю легкую ноющую боль в ранах, но она слишком незначительная, чтобы обращать на нее внимание.
Задвигаю крышку обратно. Входит, как влитая. Хорошо, что на ней есть впаянная ручка, чтобы можно было открыть с этой стороны.
На чердаке еще более пыльно. А еще массивная свисающая паутина по углам. И не только. Единственное маленькое окно тоже забито досками. Но в этом хотя бы стекло осталось целым.
Под окном расстелено что-то напоминающее тонкий матрас. Очень тонкий. Даже слишком.
Ханна ведет меня к нему. Затем встает на колени и разворачивает свой загадочный сверток. Внутри оказывается литровая бутылка воды и несколько упаковок батончиков, произведенных в одном из городов.
Воду мы пили последний раз утром. Если добавить к этому эффект от лекарства, то можно сказать, что я просто умираю от жажды.
— Где ты их достала? — спрашиваю, когда девушка протягивает мне ровно половину из имеющихся снеков. Сама же открывает бутылку и жадно пьет большими глотками. Несколько капелек скатываются у нее по подбородку и бегут дальше по шее, скрываясь за воротником.
Я настолько хочу пить, что готов тут же слизать их, но сдерживаюсь. Спустя несколько секунд Ханна передает бутылку мне.
— Оставь немного на утро.
Очень трудно остановиться, но все-таки выполняю ее резонную просьбу. Я не знаю, когда в следующий раз у нас будет вода.
Солнце уже село, поэтому на чердаке начала сгущаться темнота. Ханна ложится боком на матрас, кладя голову на согнутый локоть. Я же сажусь рядом у стены, прислоняясь к ней спиной.
Глаза начинают слипаться — многолетняя привычка бойца из внешней группы. Время отдыха всегда весьма ограничено, поэтому нужно успеть быстро заснуть.
— Скажи… — звучит тихий голос Ханны в полутьме. Открываю глаза, чтобы взглянуть на ее затылок. — У тебя кроме брата еще кто-то остался дома?
После целого дня молчания, и только изредка брошенных фраз по делу, её вопрос кажется немного неуместным. Девушка не похожа на тех, кто любит поговорить по душам.
— Нет. У родителей не было братьев или сестер. Поэтому мы одни.
— И больше никого?
— Никого, — не понимаю, к чему она ведет, я же уже ответил на вопрос.
Ханна больше ничего не говорит. Молчим еще некоторое время.
— А у тебя? Кто-то ждет тебя дома?
Отшельница не спешит отвечать. Как будто раздумывает над словами.