Знать бы только их традиции… Она лихорадочно перебирала в памяти все, что ей когда-то попадалось на глаза в архивах конторы об этих самых деревнях.
Примитивная жизнь. Натуральное хозяйство. Откровенная деградация. Все это — шаблонные фразы, не способные ей помочь в данной конкретной ситуации. Черт побери, насколько она помнила, у крестьян в глухих деревнях всегда есть какие-то обычаи, которые следует соблюдать. Как-то по особенному полагается друг друга приветствовать, что ли… И многое делать именно так, а не иначе, а то к тебе преисполнятся недоброжелательности, откровенной враждебности. У них должны быть какие-то специфические табу, у этой долбаной деревенщины, это в любой работе по этнографии написано… Припомнить бы еще примеры!
Ну, ладно… Обмозгуем. Людоедства у них точно нет — до такого не дошло даже в диких осколках России. Иначе об этом упоминалось бы в архивах. И рабства у них вроде бы нет. Это гораздо южнее, где возле китайской границы обитают какие-то племена узкоглазых и черноволосых, с распадом страны восстановившие свои вовсе уж древние уклады… Не средневековье, в конце концов. Вряд ли у них положено убивать случайно забредшего путника. И о такой гнусной традиции архивы не промолчали бы… Деньги у нее при себе есть, добрых две сотни синих баксов… Вот только будут ли их воспринимать жители деревни, как деньги? Во многих учебниках подчеркивается, что во времена революций, распада, деградации, всеобщего одичания бумажные деньги исчезают из обращения моментально, остаются лишь те, что из драгоценных металлов… Стоп, стоп! В этой стране вообще нет собственных денег, она пользуется исключительно американскими долларами и прочей твердой валютой… Ну, в крайнем случае, можно им предложить часы или расплатиться натурой за то, что какой-нибудь абориген отвезет на своем странном экипаже в более цивилизованные места… Только выбрать помоложе, похожего на человека…
Как бы там ни было, а сидеть за деревом бессмысленно. Пора что-то предпринимать…
Марина спрятала автомат в глубину куста, присыпала его сухой хвоей, проверила, на месте ли нож в сапожке. Вздохнув полной грудью, пригладила волосы, вышла из леса и неторопливо направилась к ближайшему строению.
Первыми ее увидели игравшие со щенком дети. И моментально кинулись в дом, громко плача и что-то крича. Щенок проворно юркнул под дом. Хорошенькое начало, подумала Марина сердито и остановилась у покосившегося забора.
Неторопливо вышла женщина в длинном сером платье и тщательно завязанном платке — самого неопределенного возраста, то ли совсем старуха, то ли не старше Марины. Присмотревшись к ее платью, Марина стала подозревать, что видит ту самую экзотическую ткань, что в учебниках истории именовалась «домотканой материей».
Женщина пялилась на незнакомку как-то странно: не сказать, чтобы враждебно или зло, просто-напросто в тусклых глазах неопределенного цвета стояло густейшее равнодушие, словно Марина была пустым местом.
— Чего надо? — спросила она вяло.
По крайней мере, язык, точно, не изменился, обрадовалась Марина. Уже легче…
— Я отстала от поезда, заблудилась, — произнесла она медленно, внятно, решив не углубляться в криминальные сложности жизни. — Не знаю, где я… Железная дорога далеко?
— Там, — неопределенно махнула женщина.
— Далеко? — терпеливо спросила Марина.
— Далеко.
— Сколько километров?
— Кого?
— Километров.
— А это чего?
— Сколько мне туда идти? — попробовала Марина другую тактику.
— А я что, туда ходила? Говорят, к закату дойдешь…
— Часа два шагать?
— Кого?
Нет, она явно не имела представления не только о километрах, но и о часах…
— Есть тут у вас какое-нибудь начальство? — спросила Марина.
— Есть атаман. Только его сейчас нет. Они все уехали в Южное. Может, и приедут.
— А телефон у вашего атамана есть?
— Кого?
Марина, плюнув мысленно, решила поставить очередной эксперимент: извлекла синюю десятку, поводила перед глазами хозяйки покосившегося дома.
— Знаешь, что это такое?
— Бумага какая-то, — сказала хозяйка без всякого интереса, почесывая бок. — А может, тряпка. Она тоже так мнется…
Шаткая дверь распахнулась, выскочил согнутый старичок с совершенно белыми нестрижеными волосами и неопрятной бородой. Сбежал с крыльца, еще издали крича:
— Вы из города, девушка?
— Совершенно верно, — сказала Марина, приободрившись.
На лице у женщины мелькнула то ли радость, то ли облегчение. Она сказала, тупо улыбаясь:
— Вот ты с ней и поговори, дед. Придурковатая она, видно. Слова бессмысленные лепечет, тряпкой машет…
Повернулась и решительно ушла в дом. Старичок не то что обошел — обежал Марину крутом, восхищенно таращась и загадочно гримасничая.
— Боже ты мой! — воскликнул он с надрывом. — Из города!.. И в джинсах, в натуральных джинсах!
Из глаз у него потекли слезы. Марина подумала спокойно: а ведь этот уродец из кунсткамеры, судя по возрасту, может и помнить кое-что…
— Откуда вы?
— Ну, вообще-то я из Питера, — сказала Марина. — Как бы вам объяснить, где это…
— Не нужно! — живо прервал старик. — Ненужно, что вы! Ах ты, боже мой, Петербург! Нева! Летний сад! — он произносил все эти слова с невероятным умилением, наслаждаясь каждым звуком. — А здесь столько лет ни газет, ни телевизора…
Несмотря на шутовскую одежду, старик показался Марине человеком вполне цивилизованным. Ну да, конечно, он ведь из прошлого, сразу ясно…
— Что же мы стоим? Проходите в дом, проходите! — старичок сорвался с места, вприпрыжку взбежал по трем ступенькам, распахнул дверь. Марина, не колеблясь, поднялась на крыльцо. Навстречу прошла та самая женщина — как мимо пустого места, с совершенно отрешенным лицом.
— Сюда, сюда пройдите! — старичок бежал впереди. — Это моя комната, мой кабинет!
Марина, подняв брови, присмотрелась к «кабинету». Мебель не то что простая — примитивнейшая, сколоченная из кое-как обструганных досок, что кровать, что стол с двумя табуретами. Однако на грубой, приколоченной к стене полке стояли штук двадцать книг, а в углу красовался невероятно древний на вид небольшой телевизор или монитор старинного компьютера.