Потом она потеряла сознание по-настоящему.
Возвращение к действительности вопреки обычным рефлексам получилось отнюдь не мгновенным. Она не сразу поняла, где находится. Понемногу стала соображать, что лежит на жестких досках, привалившись к ним щекой, над головой тускло мерцает светильник, все тело болит, полное впечатление, что ее разорвали пополам. Хорошо хоть оставили в покое.
— Затрахали девку, — послышался над ней голос Татьяны, ничуть не укоризненный, скорее, игривый. — Из ушей течет…
— Да ну! — откликнулся атаман. — Поиграли маленько! Полежит и очухается. Крови нет, все чистенько. Мы ж не звери… Да и она не дите, все умеет.
— Стыда у тебя нет, — без особой укоризны сказала Татьяна. — При законной супруге…
— Танюша, когда еще подвернется такой случай? Чистенькая, городская девка? Можно разок похулиганить. А если хочешь, я и тебя прямо тут отдеру.
— У тебя и не встанет после таких забав…
— Обижаешь…
Последовала недолгая возня, шум падающего тела, Татьяна ахнула, застонала, совсем рядом с Мариной послышались размеренные выдохи, протяжные женские стоны… Продолжалось это довольно долго, так что Марина успела совершенно прийти в себя, но продолжала лежать, притворяясь, что еще валяется в беспамятстве.
— Вот так, — сказал атаман удовлетворенно.
— Стыда у тебя нет, даже не помылся после этой бляди…
— А так оно интереснее! Ладно, вставай.
— Слушай… Что ты с ней делать собираешься? Может, проще всего — головой в болото? Питерская как-никак, не получилась бы неприятность…
— Татьяна! — укоризненно сказал атаман, понизив голос. — Красивая ты у меня баба, и умелая, но вот хозяйственной жилки у тебя нет. Приходится мне думать за двоих… В болото ее опустить нетрудно. Но это будет бесхозяйственно. Пусть денек полежит, оклемается, а потом мы ее отвезем за перевал и продадим узкоглазым. Девка ухоженная, дадут за нее прилично, это не наши гусыни. А уж от них она в жизни не вырвется, есть у них способы…
— Пожалуй… А куда ее пока?
— В амбар, там хороший засов. Отведешь ее туда, как очухается, а я пойду, посмотрю лошадей.
Он оделся и вышел. Татьяна прошла в дальний угол, что-то достала, опустилась на корточки, и в ноздри Марине ударил острый запах, похожий на нашатырь. Она пошевелилась, подняла голову.
— Очнулась? — спросила Татьяна заботливо, чуть ли не ласково. — Вот и хорошо! Сейчас отведем тебя спать, отдохнешь, поешь… Ничего страшного, бывает… Ну-ка, поднимайся, я тебе платье принесла, оденешься, будешь красивая. Вот так, я тебе помогу встать, давай-ка!.. Ничего страшного, побаловали немного мужики, не убудет тебя. А завтра муж тебя отвезет к военным и попадешь прямиком в город или куда там тебе надо. Руки подними…
Поддерживая Марину, она надела на нее через голову мешковатое платье из той же грубой ткани, по-прежнему приговаривая что-то успокаивающее. От этой равнодушной заботы — словно похлопывала по спине ценную рабочую скотину — Марину замутило, и она подумала с холодной злостью: ну что ж, завтра утром придется устроить им всем панихиду с переплясом, пока и в самом деле не продали черт знает куда…
Татьяна, заботливо ее поддерживая, сунула в руку сапожки, вывела из бани и повела через двор к строениям без окон, приговаривая ласково:
— Ничего-ничего, пройдет. Мужики — кобели, что с них взять, подумаешь, позабавились немного…
Распахнула тяжелую дверь, подтолкнула Марину в спину, и та оказалась в небольшой, совершенно темной комнатке. Дверь захлопнулась, громко задвинули тяжелый засов. Татьяна громко сказала:
— Ложись и спи, утром покормлю…
В крохотное оконце под самым потолком виднелось черное небо с парочкой колючих звезд. Убедившись, что нож по-прежнему в сапожке, как и деньги с паспортом, Марина, когда глаза привыкли к темноте, рассмотрела в углу кучу пустых мешков. Сделала из них нечто вроде постели и с удовольствием вытянулась, глядя на звезды. Стояла тишина, боль во всем теле уже почти не беспокоила, если расслабиться и лежать неподвижно.
— Романтика, блядь, экзотика, на хрен… — повторила она тихонько. — Ну ладно, завтра поговорим…
И холодно, профессионально стала прикидывать партитуру.
Глава третья
Кавалерия из-за холмов
Проснувшись, определить время Марина, понятное дело, не смогла — часы остались у похитителей. Но на улице давно светлый день, дневной свет пробивался в узенькое окошко под самым потолком.
Гораздо важнее было другое — она вновь ощущала себя если не боевой машиной, то, по крайней мере, автономной боевой единицей, способной на многое. Открыв глаза, она, как в прежние времена, почти мгновенно ощутила себя собранной и по-хорошему злой, прекрасно сознававшей окружающую реальность и свое место в ней. Конечно, там и сям все еще побаливало, и чувствительно. Выражаясь казенным языком полицейского протокола, подвергшиеся интенсивной обработке участки понесли определенный ущерб. Но кровь ниоткуда не шла, повреждений вроде бы не заметно, а значит, оставались все шансы совершить задуманное. Проще говоря, устроить этим скотам персональный маленький Карфаген.
Обнаружив в углу глиняную емкость с чистой водой, Марина эту воду моментально выпила. Встала, прошлась по пахнущему свежей мукой помещению, проверяя тело. Что ж, в общем, сносно. Правда, при выполнении некоторых приемов ее наверняка резанет болью, но придется перетерпеть…
Она надела сапожки, устроила в правом поудобнее ножик. Прислушалась, приложив ухо к едва заметной щели меж сработанными на. совесть створками тяжеленной высокой двери.
Снаружи стояла тишина — даже собачьего лая не слышно.
Потом она явственно расслышала короткий, громкий крик, вовсе не гармонировавший с богатой, благополучной усадьбой. Насколько она разбиралась в таких вещах — а она в них прекрасно разбиралась — казалось, что человеку вдруг безжалостно сделали очень больно, и он завопил, не в силах терпеть.