Однажды в воскресенье, Бара тогда была еще маленькой, он привел ее к себе домой, хотел показать ей свой крохотный алтарь и как он играет в священника. Они шли взявшись за руки, а Лишай плелся за ними.
Во всех деревенских домах днем двери закрывались на щеколды, а вечером на запоры. В доме священника дубовые, обитые железом двери всегда были на запоре, и каждый, кто шел в дом, должен был звонить. У церковного служки на дверях тоже был колокольчик, и очень часто деревенские мальчишки, проходя мимо, приоткрывали двери, чтобы послушать, как колокольчик звякнет и жена служки станет сыпать проклятья. Если она их ругала крепко, они кричали ей:
— Баба-яга! Баба-яга!
Когда Бара и Йозефек открыли двери и колокольчик зазвонил, жена служки выбежала в сени. Кончик ее длинного носа был зажат очками, и потому она крикнула гнусавым голосом:
— Кого это ты сюда ведешь?
Йозефек остановился растерянный, опустил глаза и молчал. Бара тоже опустила глаза и тоже молчала. Следом за хозяйкой выбежал котенок и, увидев Лишая, выгнул спину, зашипел, засверкал глазами. Лишай сперва заворчал, потом залаял и погнался за котенком. Тот бросился под шкаф, а когда Лишай сунулся за ним туда, вскочил на полку с кастрюлями. Там он почувствовал себя в безопасности, но от злости вся шерсть у него встала дыбом. Лишай неуклюже кидался на полку и лаял так громко, что можно было оглохнуть.
На шум выбежал служка. Увидев разъяренных врагов, рассерженную жену, он тоже разозлился и, распахнув дверь, заорал на детей:
— Сейчас же убирайтесь с этой дрянью откуда пришли!
Бара не заставила повторять, кликнула Лишая, которого служка к тому же сильно огрел палкой, и бросилась бежать как от огня.
Йозефек звал ее, просил вернуться, но она, покачав головой, сказала:
— Даже если бы ты мне телку дарил, я все равно к вам больше не пойду.
И не пошла, как ни просил ее Йозефек, как ни уверял, что мать будет рада ее видеть, только пусть она оставит пса дома. Бара все равно не пошла. С той поры девочка перестала уважать и любить жену служки, но к Йозефеку это не относилось.
Бара считала, что церковный служка, все равно что пан священник, и относилась к нему с большим почтением, ведь он облачался так же, как и пан священник, в костеле все ему подчинялось, и, если кому-нибудь из мальчишек он давал подзатыльник, тот и пикнуть не смел, а соседи, если им что-нибудь от пана священника было нужно, сперва шли посоветоваться к куму служке. «Пан церковный служка должен быть очень хорошим человеком», — всегда думала девочка, но с того дня, когда он грубо указал ей на дверь и ударил Лишая так, что тот по пути домой долго скулил и прыгал на трех лапах, всякий раз, встречая обидчика, говорила про себя: «Нет, нехороший ты человек».
До чего же все выглядело иначе, когда Элшка в четверг или в воскресенье брала с собой Бару в дом священника. Как только раздавался звонок, прислуга открывала дверь, впускала девочек, да и Лишая тоже — с хозяйским псом они были хорошо знакомы. Девочки тихонько проходили в людскую и забирались на печь, где у Элшки были игрушки и куклы. Пан священник, старый уже человек, обычно сидел на лавке за столом, на котором перед ним лежали трубка и синий носовой платок, и, опершись головой о стенку, дремал. Только однажды они застали его бодрствующим. Бара подошла к нему поцеловать руку, а он погладил ее по голове и сказал:
— Ты хорошая девочка, идите играть, идите!
И панна Пепинка, сестра священника, тоже была доброй. С Барой она много не разговаривала, хотя с соседками болтала охотно и подолгу, но каждый раз в полдник давала девочке большой кусок хлеба с медом или пирог, побольше, чем Элшке.
Панна Пепинка была низкорослая — господь бог обделил ее красотой — толстая, краснолицая, с бородавкой на подбородке, с чуть плаксивым выражением глаз, но в молодости, как она уверяла, — красивая, что всегда подтверждал церковный служка. Она носила длинное платье (как у господ) с коротким лифом, большой передник с огромными карманами, на поясе у нее висела связка ключей. Седые гладкие волосы всегда были тщательно причесаны, в будни на голове у нее был коричневый платок с желтой каймой, а в воскресенье, наоборот, — желтый платок с коричневой каймой.