29 ноября 1608 года
На белом снегу нарядных панов далеко видать. Скачут они на выбравшихся из обители людей – по дрова выбравшихся.
Монастырские, завидев конных панов, не шибко бегут назад, в окопы и ров. Когда же паны оказываются на расстоянии выстрела, люди ускоряют бег, и в сторону охотников стреляет со стены каменным дробом тюфяк или плюёт огнём пищаль.
День, два, три продолжается такое. Вот уже панам не так хочется забавляться. Пустое дело. Не лучше ли договориться?
И вот, не дождавшись Сапеги, но получив письмо от царя Димитрия Ивановича (кто бы ни был он), посылает Лисовский переговорщиков. Но монастырские переговорщиков не впускают. Никакого шатания и быть не может.
Скорым ходом сумел вернуться из Москвы переяславец Ждан Скоробогатов. Не захотел остаться в стольном городе. Вести привёз тревожные – призадумаешься. Царь Василий Иванович Шуйский в Москве сидит – как троицкие сидельцы, почти в такой же осаде. На Ходынке царское войско почти разгромлено.
В таборе под Тушиным – дворец выстроили, там теперь своя боярская дума и свой двор. В воровской думе верховодят Михаил Салтыков да князь Дмитрий Трубецкой – немалые люди. Казаки и литва безобразят на всех дорогах и во всех уездах, грабят людей, без пропитания в зиму пускают. А всем ляхи заправляют, нехристи. Царёк без слова гетмана Ружинского шагу ступить не может. Сказывают, Ружинский с Сапегой русскую землю промеж себя поделили: Ружинский взял себе Москву да то, что на юг от неё, а Сапега Троицкий монастырь да весь север.
И девка Маринка с ними.
Шуйскому ни людей ратных взять неоткуда, ни казны. Тех, что есть, удержать не может – был бы честен со своими, глядишь, никто и не бегал бы в Тушино за милостями. Молодой князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский как отправился в Новгород на встречу со шведами, так там и пропал. Ни весточки от него. Вероятно, тушинцы перехватывают.
Велел же ему царь договориться со шведами о присылке военной помощи против поляков и Тушинского вора. Жалованье наёмникам обещают богатое – видать, раки из-под святых мощей да оклады иконные переливать будут. Да слух прошёл, что царь посулил отдать шведской короне в вечное владение исконные русские земли: Псков, Орешек да Корелу. Люди псковские, орешковы да корельские так разгневались, что присягнули Тушинскому царьку. Что теперь станется – никто не ведает. Всё в воле Божией.
Келарь Авраамий болен телом, но твёрд духом. Посылает он обители своё благословение и велит-де крепко в помощь Господню верить, Сергия-чудотворца молить, да не оставит он землю Русскую в великих горестях.
Собирались все старшины и воеводы, думу думали. Морозы ударили, снега легли. Как люди выдержат?
Ляхи и литва разбрелись по городам и деревням. Кто в поисках тепла и еды, кто по службе – посланы были царьком на усмирение взбунтовавшихся. Те, что присягнули, но после присяги были ограблены приспешниками вора, стали открещиваться от него. Сапега и его паны вынуждены были возглавлять набеги против ослушников. С монастыря осаду не снимали, пути по-прежнему перекрыты, но всё же пробраться можно.
Положили: отправляться на вылазки за кормами, пропитанием и дровами. Людей и силы беречь, вестей от князя Скопина-Шуйского дожидаючись.
Декабрь 1608 года
– Эк свечает-то как! – сказал Митрий, войдя в келью Симеона, хромца, монастырского книжника. – Ну и стужа нынче! Полнеба полыхает!
Чернец перекрестил свою седеющею бороду, вздохнул:
– Последние времена… Слава Богу, Спиридон Тримифунтский миновал, теперь светлее будет. Солнце на лето поворачивает, зима на мороз.
– Симеон, воевода велел нынешнюю вылазку записать.
– Запишем.
– Сколько же их набралось, как подкоп взорвали? Я и счёт потерял.
– Всё сочтено, – рассудительно произнёс Симеон, огладив широкую бороду.
Развернул свиток, маленькими сощуренными глазками упёрся в буквы:
– Четвёртого декабря – вылазка к турам.
– Это когда атамана Петрушку взяли, – закивал Митя, прижимая ладони к тёплой печке. – Ох и злой, чёрт. Теперь на ручных жерновах зерно мелет.
– Жрать захочешь, так и жёрнов покрутишь. Это раз. Вторая – через день к турам вышли, хотели пушку уволочь, и ногу Семейке Кобылину переломило. Третья – на Чемоданову деревню.
– Спасибо Петрушке, это он сказал, что там крестьянская скотина живёт – не всю под нож пустили.
– С паршивой овцы хоть шерсти клок. И то хорошо – и животину, и мясо взяли, и Степан Напольский языка привёл. Потом…
Митрий прижал согревшиеся руки к щекам, зажмурился блаженно от тепла.