Тогда поднялся из приморских земель, из племени, зовомого жмудью, князь Гедимин. Жмудь с соседней литвою целы остались, татары до них не достали. В Исуса они не верили, был у них свой бог нечестивый, Кривом величаемый. Из наших уцелевших бояр многие к Гедимину бежали, и с ратниками. Внук его Ольгерд таково ополчился, что на татар сам в поле отважился. Далеко прошёл, почти до моря синего, и река там Синюхой прозывается. Вот на той-то Синюхе и сразились с татарами. И одолели. То-то ликования было! А наши князья гнезда Александрова тогда и головы поднять не смели, а ежели поднимали, то тут же её теряли. Слышали, сколь много тверских-то князей в Орде полегло.
Жену взял – витебскую княжну, с неё всё княжество Витебское в приданое получил. Вторая жена – тверитянка. Обе ему сыновей нарожали, каждому сыну по городу богатому досталось, но все в отцовой руке ходили. Дочь отдал он за нашего Владимира Андреевича Серпуховского, Владимиру от шуринов – князей Брянских, Трубчевских, Стародубских и Новгород-Северских – подмога сильная была.
– Не уснули ещё? – обратился Симеон к юношам. Лицо его, освежённое мыслью и речью, оживилось, глаза заблестели, и Митрий подивился – чернец показался ему значительнее, чем всегда, моложе и важнее, чем сам Иоасаф и воевода Роща.
– Внемлем! – отозвался Иринарх. Он впитывал каждое произнесённое слово. – Но ведь Владимир Андреевич – это ж двести лет назад было!
– Глубоки корни у дубочка! Ты дубок пересаживать не пробовал?
– Нет, – мотнул головой Иринарх.
– Бывало, дубок на ладонь от земли взошёл. Подроешь заступом – а корень в глубь идёт. Оборвёшь корень – деревце не приживётся. Копаешь-копаешь, на сажень в землю уйдёшь – и тогда едва корень добудешь. Вот и здесь так же. Ты быстрого ответа ждёшь? Так нет его. И быть не может.
Заскрипели ступени крыльца, стукнула дверь – служка бросил на пол охапку хворосту, дверь притворил тщательно. Печную заслонку открыл – там угли рдеют. Кинул застывший комель сосновой ветки – не враз затрещало, полыхнуло.
Симеон хлебнул из глиняной кружки воды, перекрестил рот, сморгнул, продолжил:
– Сын Ольгерда Ягайло качнулся было на нашу сторону – как на Куликовом поле Мамая разбили, так сразу к Дмитрию Ивановичу на Москву свататься побежал. Дескать, на дочке твоей женюсь и всю Литву в православную веру окрещу. Но тут Тохтамыш явился, Москву сжёг и вновь выход ордынский утвердил. Ягайло тут же от обручения отказался…
– Вот подлец! – воскликнул Митрий.
– Ну почему же? Он же нехристь, у нехристей совести нету. Как ему выгодно, так он и повернул. Тут же послал сватов в Польшу. А там как раз и король, и королева разом померли. Одна дочка осталась – отроковица. Давайте, говорит, сироту в жёны возьму. Заодно и всю свою Литву в латинство переведу. Ляхи и рады: знают о сильных литовских воинах. Согласили. И стало посему. И звались их короли по Ягайлу – Ягеллонами. И у литвы с тех пор с ляхами союз. Наши исконные княжества под латинянами оказались. Так скудельница православная треснула.
После-то Ягайла был ещё у Литовского княжества сильный князь – Витовт, у него сыновей не было, одна дочь. Но он-то как раз на Москву смотрел, единую дочь свою за Московского князя выдал. С тех пор во всех наших великих князьях кровь литовская течёт. Текла… – Симеон прикусил губу. Долго смотрел в почерневшее окно.
– Владения Витовта почти до Москвы доходили. Шутка ли – полторы сотни вёрст проедешь – и уже Литва. За Угрой – Литва, за Окой – Литва, и Тулу перенять были готовы. Киев, Чернигов, Брянск – всё их. Даже Смоленск захватили, природного князя выгнали. С Ордой да с крымчаками вечно союзничали – и всё против Москвы. Да и на Москве неправды много творилось. И наши князья молодшие, обиженные на великого князя, под руку королей Польских да князей Литовских бежали. Те обиженных – как-никак родня! – по знатности и родству на землю сажали, города округ Новгорода-Северского в кормление давали – те, где вера православная держалась. Как Речь Посполитая слабеть начала – великий князь Василий Иванович те земли себе забрал, под присягу подвёл, службу учредил.
Про Комаринскую волость слыхали? Дворцово угодье, самый лакомый кусок царь Борис себе забрал. А города там богатые, вольные, многолюдные. Земля сильная. У нас рожь сам-друг урожай даёт, а там сам-треть, сам-четверть. Пшеница в человеческий рост, вишни сладкие, дули соком истекают. Комаринцы да севрюки, что вокруг Новгорода-Северского живут, – народец гордый. Калачи ежедён едят. Не по душе им оказались законы да пошлины московские. И теперь взбунтовались. Кому, говорят, хотим пристанище дать – тому и даём. Они-то за расстригой и пошли первыми. Да всё про своих князей твердили, что в старину к ним от московской смерти бежали.