Новый царь наш Борис того не забыл. Против расстриги послал Василия Шуйского воеводой. Три года назад это было. Близ Путивля каменного, под Добрыничами разбили. И началось избиение. Царь Ирод, поди, милосерднее был.
Голос Симеона задрожал, голова опустилась, и слеза заблестела в краешке глаза.
– Неужто, отче, и ты там был?
Чернец не отвечал. Потом поднял голову, обратил глаза к лику Христову, мерцавшему на иконе, перекрестился истово:
– Так скудельница наша православная и расселася, на черепки распалася. После того похода и постригся. Не мог муки душевной терпеть. И теперь не отмолил ещё грехи свои. Боюсь, не отмолю до смерти.
– Господь милостив, – прошептал Иринарх. Глаза его наполнились слезами: – Люди, знать, осерчали.
– Кто поначалу укрылся по лесам, кто жив остался – тот позже в сердце вошёл, пепелища узревши. По всей земле весть неслась. И когда второй-то вор на Москву двинулся, ему и скликать людей не потребовалось – сами со всех сторон шли Москве за разор мстить. Ну, поляки-то – те грабить пристроились. Вот ноне, бают, Лисовский в большой силе к Галичу двинулся. Что бы ему за Волгой-то понадобилось? Не знашь? То-то. Меха туда по осени стекаются со всех Вятских лесов… Да. Сплелось многое – в какой повести о том правдиво скажется?
Обратившись к Спасу, книжник начал честь молитву. Смолкло потрескивание, не колыхался огонь в плошке.
Молящийся произнёс «аминь».
Иринарх, вздев горящие глаза, спросил с вызовом:
– А верно ли, что князь наш Роща расстриге служил?
– Не понюхавши пороху – легко храбрым быть, – печально сказал старец. – Захватили тогда мятежники царских воевод врасплох. Никто ведь мятежа и не чуял, в самборской печи его выпекали, далече от Москвы. Требовали присягнуть воровскому царевичу Димитрию. Воронцов-Вельяминов самозванца изругал, его на глазах у всех страшной смерти предали. Роща тогда сдумал: присягну – под угрозой присяга подлинной не считается, жизнь свою сохраню, кому я мёртвый-то нужен? Присягнул. Тут как раз царь Борис умер. Приказано было Роще город Рыльск на Сейме оборонять – и он так оборонял, что никто его взять не мог. Хотя желающих было хоть отбавляй….
Симеон прикрыл глаза, прислонился спиной к стене.
Беседа была закончена – но отроки не уходили. Что-то ещё волновало их, и Симеон вопросительно поднял голову:
– Ну, что ещё? На службу пора сбираться.
– Прости, отче, мочи нет – знать надо: ради кого ты всё пишешь? Кто будет опись нашим вылазкам читать? Мы-то сами всё знаем. Али царю доставят? – с волнением спросил Иринарх.
– Царю. Только не земному – небесному. Конец света уж близок – каждому по делам его воздастся. А дела-то наши в книги записаны! Каждого упомяну, кто за Христа стоял, кровь проливал.
– Когда же ждать-то?
– Ежели по новому счёту – то в год антихриста, одна тысяча шестьсот шестьдесят шестой. Недолго осталось.
Звякнул колокол – к вечерне.
– Подите прочь, окаянные. Больно много знать возжелали! Будет вам…
Митрий с Иринархом поспешно встали, поклонились чернецу. Митрий в полумраке кельи вглядывался зорко в черты знакомого лица и видел теперь не богомольного старца, а опытного воина. Симеон перекрестил их:
– Пришёл наш черёд страдать, и терпеть, и за грехи свои и человеческие ответ держать. Молитесь усердно – вы чистые, вас Господь услышит.
Отворилась и затворилась дверь.
На заснеженной лестнице Иринарх закачался, сел на ступеньку:
– Больно как…
Закрыл глаза, откинулся, дыша прерывисто.
– Больно… Господи, спаси, сохрани и помилуй мя грешнаго… Больно…
Митрий растерялся, сел рядом, тормошил друга:
– Вставай, вставай, на службу пора.
– Пора! – эхом откликнулся Иринарх, поднимаясь, усмехнулся через силу: – Иоасаф сказывал, что Иринарх значит – правитель мира. Что же я за правитель мира, коли с собой совладать не могу?
Спустился вниз и побежал, высоко поднимая вязнущие в снегу ноги, к собору.
3 января 1609 года
Темно, темно и холодно. Даже в келье, где живёт воевода Григорий Борисович, к утру такая стужа, что из-под тулупа высовываться страшно. Третьего дня мужики с благословения Иоасафа амбар на дрова разобрали. Хватило лишь на одну ночь.