Ворота заперли прямо перед носом у преследовавших поляков, которые успели из Клементьевского табора доскакать до города.
Ляха поволокли на допрос.
Он показал, что сам является гусаром Сумской роты, что накануне они вернулись из-под Нижнего Новгорода. Там-де сражение произошло: бунтовщики нижегородские, что пожелали отложиться от Димитрия, напали на подмогу, посланную под Нижний от пана Сапеги, и кого перебили, кого в плен увели. Немногие вернулись. Под пытками назвал, где и сколько поляков стоит и сколько при них челяди.
Боли огненной не выдержал шляхтич. Плакал. Зачем он покинул свою матку? Зачем пошёл в эти окаянные снега?
О давешней суете сказал, что толком не ведает. Что, дескать, говорили, будто Шуйские на Москве собрали тысячи детей боярских и стрельцов, чтобы освободить монастырь, напасть на Сапегин стан. Что Сапега поднял всех по тревоге, отрядил казаков для разведывания – но казаки никого не встретили.
Поутру стрельцы доложили раненому Зубову, что из его отряда исчезли переяславцы Петрушка Ошушков, тот, что взял ляха, и Степанко Лешуков. Зубов приказал срочно донести Роще. Мужика переяславского, что взяли на возу с сеном, бросили в темницу.
Тяжко было на душе у Рощи. Места себе не находил. Прошёл по всем стенам, по всем дворам, по всем башням – Митрий едва успевал за ним. Подмечал каждую мелочь, всех распекал, навестил царевну в палатах, но не мог избыть сердца, погасить тревогу. Неизвестное приближалось, томило душу, захлёстывало веру, будто утлый чёлн в бурю.
Призвал Рощу к себе Иоасаф.
– Опнись. Всё в руце Божией. Изменники сами пред Господом за свою измену ответят. Пошто людей без вины стращаешь? Они и без того в нужде. Грех на тебе. Епитимью на тебя налагаю – сто земных поклонов перед иконой Сергия.
Роща неожиданно не стал возражать, смирился, будто ждал укора.
За полночь стоял Роща на молитве – прибежал, задыхаясь, Митрий:
– Нифонт велел сказать – за Пивным двором конные объявились.
Тут же явился посланный с Круглой башни – и под ней конные. Вскоре прибежали от Житничной и от Каличьих ворот – везде конные разъезды.
Роща приказал ударить в набатный колокол. Люди по наряду побежали на стены, строились у ворот. Ждали. Конные скакали вокруг – но никто не нападал.
К утру все исчезли. Воздух наполнился морозным туманом.
Сапега мерил шагами дворцовые свои покои. Войско! С какого пьяного глазу ему доложили о том, что из Москвы приближается войско! Он поднял всех людей, отправил на дорогу – и в деревне Оманатовне, в ложбине между речками Ворей и Пажей, его разъезды встретили несколько конных. Ему доложили, что враг рвётся к монастырю. Он велел окружить этот проклятый город, всю ночь продержал людей на морозе – и ничего.
Добже. В одном обманулся – в другом выиграю.
Что там твердили эти перебежчики? Какая выгода будет нам, коли скажем, как взять твердыню без крови? Днём он посмеялся над ними: и сам уже всё про ваш монастырь знаю! Теперь же, под утро, велел их привести.
Пётр Ошушков – тот бойко торговался, даром что спросонья. Сапега обещал одарить Ошушкова и Лешукова, двух детей боярских. Но Ошушков потребовал запись составить об оплате. Едва не кривясь от презрения, Сапега, яростно сощурив зелёные глаза, кивнул писарю: дескать, составь. Записали о тридцати сребрениках.
Отвечал Степанко Лешуков, худой, скуластый, со всклокоченной чёрной бородой:
– Раскопайте, паны, берег Верхнего пруда и отведите от труб воду. Люди уже изнемогают от глада и хлада. От жажды же изнемогут окончательно и поневоле покорятся вашей храбрости.
Не отпустил Сапега перебежчиков, приказал в тёмной запереть. Вскоре привели к нему перехваченного на дороге человека. Он не желал сказывать, кто и откуда. Но письмо, найденное при нём, обличало его с головой. Было это письмо от князя Долгорукова и воеводы Голохвастого к царю Василию Шуйскому. Окромя сообщения о вылазке прилагались к письму допросные речи пленного шляхтича о намерениях, расположении и числе поляков.
Пан Сапега замолчал, замер. Только пот выступил на высоком лбу да усы подрагивали. Слуги его знали – не к добру. Значит, кому-то сегодня придётся поплатиться за панский гнев.
Сапега схватил пистолю, приставил к груди гонца – и выстрелил в упор.
Кривя в усмешке рот, бросил отрывисто:
– Приведите мне давешнего, чернобородого.
Слуги догадались: Лешукова.
Привели.
И почал Сапега допрашивать: сколько в городе осталось монахов, да стрельцов, да казаков, да прочих людей. Сколько пленных в темнице. Сколько припасу огненного, сколько стрел и прочего.