Опасаясь измены, он сказал об этом письме только воеводам и Иоасафу, упросив свезти письмо Ждана Скоробогатова: единожды тот сумел проскочить через заставы, может, удастся и другой.
Письмо было перехвачено. Ждан сумел выкрутиться, сбить караульного, схватившего его, с коня и добрался до столицы, поведал келарю о бедствии монастырском.
И вновь, и вновь посылали из монастыря на Москву, и наконец дошли письма.
Авраамий говорил с царём. Шуйский обещал прислать помощь – но некого было присылать.
Мор всё сильнее начал оказывать себя. Иоасаф лично следил за тем, чтобы все крестьяне, их жёны и дети получали питание из монастырских кладовых, не раз ходил по сеням и кельям, куда набились окрестные жители, благословлял, смотрел, везде ли мир. Но народ всё больше недужел. До весны, до первой сныти и крапивы было ещё далеко. Надежда таяла.
Начало февраля 1609 года
Встали вьюги над русской землёй. Выли, заметали. Жизнь, казалось, ушла из недвижимой страны. Редкие дымы поднимались над крышами, ветер тут же рвал их, разносил клочьями над полями – вот уже и следа нет от запаха жилого.
Оглянись окрест. Где санные пути проторённые? Где увенчанный валами Дмитров, где глядящий вдаль Волоколамск, где страшная своим недавним прошлым Александрова слобода? Где солёный Ростов, зажиточный Суздаль, беловратный Владимир? Ярославль, Кинешма, Кострома, Молога, Романов, Галич, Углич, Устюг, Вологда – где?
Нет ответа.
Всё потонуло во вьюжной круговерти.
Не слышно и Клементьевского стану.
Заставы вороги стерегут, но движения не заметно.
Третьего февраля, едва приутихла метель, осаждённые малым числом совершили вылазку в Служень овраг, на дальнюю заставу. Ярослав Стогов взял языка; Кристопу, перебежчику от ляхов, повезло больше – взял целого пана Ковалевского: тот-то наверняка знает, что во вражьем стане деется. И у нас не без потерь: дворянина стрельца Ивана Назимова ранили.
От языков узнали наконец, отчего тишина настала: пан Сапега со свитой в Тушино уехал. Войску пора жалованье платить, а нечем. Он и отправился к царьку – деньги выбивать.
– Не выбьет! – сурово говорил Долгоруков. – Откуда у вора серебро? Он у наших же бояр в долг столько набрал, что до конца жизни не расплатиться.
– Вот что плохо, – молвил Иоасаф, – покуда он будет с вором препираться, его людишки совсем борозду потеряют. И без того народишко грабили, а теперь без вожжей совсем распоясаются.
– Эх, сейчас бы сургутских моих охотников! – невольно вырвалось у Голохвастого. – Я бы с ними в поле вышел!
Как давно это было! Десять лет назад! Север, снега и воля! Стрельцы да промышленники, что друг с другом, казалось, на ножах. Но на деле сургутский воевода Алексей Иванович Голохвастый не сомневался: коли придёт беда – все друг за друга горой станут.
– Сам-то ослабел! – недобро бросил Роща. – На ходу качаешься.
– Все мы под Богом ходим! – усмиряюще сказал Иоасаф. – Нет нам помощи ниоткуда. Вновь надо к царю писать. Лишь на него надёжа.
– Завтра надо счесть всех, кто на ногах держится, – Роща поднял голову, обвёл глазами келью Иоасафа с печью – изразцы муравленые. – Скоро не на чем будет хлеба испечь.
И выезжали для дров, и было дело. И вдругорядь отправились в тот же Мишутин овраг. Дорожку накануне проторили – ляхи то вызнали, с заставы на Ростовской дороге туда же сунулись. Тут Пётр Ошушков, что прежде бежал да раскаялся, себя оказал – бился аки лев, ранен был. Дров навезли-таки порядочно. Немного отогрелись сидельцы.
По примеру Митрия многие тащили теперь в город ветки и прутья, жевали почки и кору, хвою щипали и настаивали, но мало её было. Молочка не видели уже давно, яиц тоже не было – оставшиеся куры по морозу не неслись. Всего два-три сиплых петуха перекликались по утрам внутри города. Народ занедужил – ломило суставы, сыпь выступила, в сон и слабость клонило.
Митрий во сне видел мочёную бруснику, клюкву, капусту квашеную – но бруснику с капустой всю приели, а клюквы нонешний год не наготовили: в осаду сели. Да и раньше не готовили чрезмерно: со всех монастырских вотчин всю зиму крестьяне везли припасы: и рыбу мороженую, и птицу, и ягоду, и грибов солёных бочки. Теперь – едино толокно.
Вновь ярилась пурга. И вновь тишина стояла над обителью. Чудилось в этой тишине, что движутся где-то народы, кровь русская бежит по жилам времени – но в Троице одно: заутреня – обедня – вечерня, словно время кончилось.
16 февраля поздно вечером вновь в Служень овраг на заставу наведались – языков ради. Трёх человек взяли, да Фёдора Окинфова раненым назад привели.