Пока языков допрашивали, у княжьего крыльца народ столпился: что там деется? Вызнали, что вор Тушинский пану Сапеге денег не дал, а дал грамоты, дабы люди его разъехались по городам, кои Димитрию присягнули, и сами де с них серебро брали. И велел царёк Сапеге отправить Лисовского с ротами Мирского и Дзевалтовского к Суздалю, ибо много там собралось мятежников. Потому-то и опустел табор Лисовского.
Новая напасть подвела монастырь на грань беды: пруды – и Нагорный, и Верхний, наполовину спущенный ворогами, – промёрзли до дна. Не текла уже вода в обитель – ни потоком, ни струйкой. Набивали в бочки снег, закатывали в жильё, но из полной бочки снега воды выходило четверть. Нечистый, болезненный дух загустевал в кельях.
Роща гонял и сына своего, и Митрия. Каждый день у него для них заделье находилось. Голохвастый, превозмогая слабость, что ни день проверял караулы на стенах, людей своих строил, не давал в оцепенение впадать. Но мёрли детишки и бабы, и клали их на сани, отворяли ворота – и везли за стены хоронить. И тогда ни один враг не приближался к саням, ибо боялись мору больше, чем чёрт ладана.
В эти-то томные дни и вернулся из Москвы в обитель Ждан Скоробогатов. Удача улыбалась ему: вновь сумел он обойти вражьи заставы.
Ввели его к Роще, вина налили в медную стопу. Крупные губы Ждана, побелевшие от холода, улыбались. Митрий застыл у дверей, боясь проронить хоть слово.
– Будет подмога. Отец Авраамий сговорил царя: посылает он к нам стрельцов с пороховым и съестным припасом. Просит к встрече готовиться.
– Когда ждать? – нетерпеливо спросил Голохвастый.
– Пока обоз снарядят… Сухан велел готовиться на двадцать пятое, к полуночи.
– Иди на поварню, скажи – игумен велел досыта накормить, – приказал Ждану Иоасаф.
Григорий Борисович оглядел келью, заметил замершего Митрия.
– Ступай за дверь. Стань в сенях, караул кликни к дверям. И чтобы муха близко не пролетела. – Повернулся к воеводе и игумену: – Думать будем, как лучше встретить.
22 февраля 1609 года
День стоял солнечный. Запрягли тех лошадей, что были в силах, открыли Святые ворота – благо врага видно в округе не было – и отправились с Божьей помощью на Кончуру, к мельнице, по воду. Авось и постирать что успеется.
Пока пешнями продолбили прорубь, пока вёдрами бочки начерпали – долгонько вышло.
Сани с наполненными бочками с трудом поднимались в гору, крестьяне подталкивали их, помогали лошадям. Солнце слепило, и переяславцы, сторожившие на той стороне плотины, не сразу заметили сапежинцев: всё же вылезли они из тёплых пристанищ в мороз с дерзкими сидельцами переведаться.
И вновь было дело, Игнатия Ковезина ранило. Да Пётр Ошушков вновь отличился: с недавней раной незажившей в бой рвался, в сапежинцев палил, затем пикой колол. И вновь ранен был – ежели бы не тулуп бараний, проткнули б его копьём. А так больше тулуп порвало.
Вновь в больничной палате ходила за ним Маша Брёхова, рану промывала, полотном перевязывала. Петрушка, страдая от её девичьей красы, шептал ей торопливо:
– И не задел бы меня лях поганый, ежели б солнце глаза не слепило. Сверху на меня упал, ровно коршун клюнул. Но и я не прост!
– Знаю, знаю, – говорила Маша. – Молчи.
24 февраля 1609 года
Второй день дул ровный тёплый ветер. Снег немного осел, на санном пути виднее стали коричневые пятна лошадиного навоза.
Тушинская столица, которую на днях покинул Сапега, тонула в запахе лайна. Все стены и дворы были загажены испражнениями. Гноище. Грянула оттепель – из всех нужников потекло. Матка боска! Где они – фонтаны Падуи, которые так сладостно журчали в летний зной? Когда странная линия его жизни вывернулась так, что он сидит теперь под этой чёртовой Троицей?
Как это мерзко – видеть беспомощного, опустившегося пьянчугу, в которого превратился царь! Неужто это я ему присягнул? Неужто я сам привёл своих рыцарей в это бог весть что?
В Тушине Сапега впервые оказался заодно с Ружинским: царёк умудрился растратить львиную долю взятого в долг! Пан Роман предложил создать комиссию из десяти особ, дабы строго контролировать все деньги, имеющиеся в наличии у царька. Избрали децемвиров – вторым после взбешённого Ружинского был назван Сапега. Более ни царёк, ни Маринка не могли потратить ни злотого без позволения. Ныне он, Сапега, лично привёз серебро для выплаты войску. И это последние деньги. Пора, пора залезть в этот улей, добыть драгоценные соты!
…В монастыре зазвонили к вечерне. В таборе привычно услышали этот звон – и Сапега приказал подавать обед: во время вечерни козней от монастырских ждать не приходилось, все затворники усердно молились.