Но в этот раз ветер донёс звуки пальбы: кажись, на Волкуше заваруха.
Пан с досадой взглянул на жареную куропатку с грибами: в кои-то веки собрался поесть спокойно, и то не дают. Поморщился, вспомнив нищий стол у Тушинского царька: всё в округе ограблено, нигде не найти ни курицы, ни гуся, ни поросёнка. Приподнял было дорогой кубок с мальвазией, хотел хлебнуть – нет, так поставил на стол, ажно мальвазия расплескалась.
Что за чертовщина! Ещё этот сегодняшний посланник от ротмистра Мирского! Говорит, мятежники с огромною силою приближаются к Суздалю. Откуда огромная сила взялась? Все же на верность Димитрию крест целовали. Говорил, говорил он посланным в города: не зарывайтесь, деньги берите, но народишко не грабьте: мы на чужой земле, озлятся – и духу от нас не останется. Поди доберись до этого Суздаля на подмогу – это же две сотни вёрст будет!
Провёл рукой по усам, охватывая подбородок. Резко встал, приказал подать колет и кирасу. Проскрипел зубами:
– Курвы! Что им неймётся? Пошто из своего нужника вылезли? – и крикнул уже в полный голос: – Коня!
Все заторопились: пахолки седлали коней, несли панам оружие, сами снаряжались спешно, бежали за своими господами.
Оказалось, казаки и стрельцы открыто вышли из монастыря и напали на заставу на горе Волкуше, истребили почти всех.
Одна рота успела снарядиться. Пан Сапега, в шлеме с алым пером, скакал впереди гусар. В боевом задоре он – в глубине души – помнил, что у притаившейся на стенах москвы почти не осталось пороха, значит, пальбы не будет. Гнал дерзких до самых ворот – те закрылись, едва Сапега с товарищами подскакал вплотную.
Гарцевать у стены Сапега гусарам запретил – камней и кирпичей на стенах в избытке. Терять лошадей сейчас нельзя.
Ни с чем вернулись в табор. На Волкушу послали новых людей, караулы в таборе усилили.
В полночь затрубили тревогу. В оконницах заметались тени – лагерь был подожжён в трёх местах. Загорелись роты Соболевского, Токарского и Семнича. Тушить – воды не было. Забрасывали огонь снегом, растаскивали брёвна, чтобы пламя не перекинулось. На счастье, ветер стих, и удалось пламя сбить, хоть и погорело изрядно.
Сапега приказал усилить караул по всему валу – напасть могли отовсюду. Но почему-то атаки не последовало. Что за притча? И кто устроил поджог? Из Москвы ли кто пробрался или крысы монастырские нюх потеряли?
В обители все были наготове. Ждали подмоги из Москвы. Но вскоре после пожарной суеты стихло всё в Клементьевском таборе. Не трубил рог, не раздавались выстрелы.
Нет подмоги.
Едва пан Семнич лично собрался проверить караул на заставе на Московской дороге, как увидел странную картину: мотаясь из стороны в сторону, брёл крепкий мужик в драном кожухе, подпоясанном кушаком, сверкающим в свете факела то ли серебряными, то ли золотыми нитями.
– Стой! – выставила сулицы стража. – Ты чей?
– Клементьевский я! Домой иду!
– Что-то мы тебя раньше не видели! – засомневались пахолки.
– Неужто не видели? Так поглядите! – вкрадчиво произнёс мужик, сунув стражникам по монете.
Те с изумлением посмотрели на серебро: на новеньких монетах был отчеканен профиль Тушинского вора.
– Пана вашего покличьте! – доверительно попросил мужик.
Стражник помоложе развернулся и побежал было в караульную избу, но Семнич сам вышел из-за тура:
– Вот он я. Что тебе?
Факел горел неровно, и Семнич заметил, как мужик мотнул головой в сторону пахолков. Ротный понял:
– Подите погрейтесь.
Стражники исчезли. Мужик громким шёпотом произнёс:
– Обоз из Москвы в крепость. Пропусти!
И вложил пану в руку увесистый мешочек.
Семнич раздумывал:
– И много вас?
– Саней несколько, да казаков восемьдесят. Ради Христа пропусти. А то ведь биться придётся – сколько твоих поляжет, а? У меня ребята – звери.
– Мало, – быстро оглянувшись, ротный подкинул мешочек на ладони. – Это вы пожар спроворили?
Мужик промолчал.
«Не похож он на крестьянина, – подумал Семнич. – А серебро кстати. С осени ни гроша не видели, царёк, стерва, обещаниями кормит».
– Мои ведь только до утра стоят, – отрывисто произнёс пан.
– А мы утром и проскочим. До смены. Ты, главное, шуму не поднимай.
– Несколько саней, говоришь… Маловато будет, – повторил пан ещё раз.
– Вот!
Мужик долго шарил за пазухой – достал и отсчитал на ладонь ротному ефимков.
– Ладно, прикажу шуму не поднимать. Ради человеколюбия! – усмехнулся поляк. – Только вы уж потрудитесь, стражу-то свяжите покрепче.
25 февраля 1609 года
Перед заутреней в стане Лисовского раздалось гудение рога, послышалось несколько выстрелов. В монастыре откликнулся тревогой набатный колокол. Стража вглядывалась в рассветную даль, все монастырские срочно заступали в свои наряды.