Хотел Митрий рассказать, но не успел. И сердце бьётся где-то в горле, и ничего не поправить, и мерный голос Иоасафа не приносит облегчения.
Начало апреля 1609 года
Ответа от царя монастырские не дождались. Поняли это, когда пьяные черкесы – и откуда они взялись в стане Сапеги? – глумясь, скакали перед воротами и кричали, что поимали ходоков с письмами от Шуйского. Один, видя на стене девок, спешился, достал из мотни свой куй и почал опорожняться на глазах у всех. И ни пулей его не снять – воевода настрого велел беречь порох, да и поди попади! – ни стрелой не достать – стрелы закончились.
Митрий только успел повернуться к Маше Брёховой, что стояла рядом, и прижать её голову к своему плечу: дескать, не смотри на это. Другие женщины тоже отворачивались: по поверью, можно ослепнуть, на такое бесчинство глядючи.
Гаранька-каменотёс презрительно сощурился, крикнул звонко:
– Сси и сери на свои шары!
На стене плевались: скотине можно опорожняться на людях, человек, такое творящий, скотине уподобляется.
На другой день черкесы вместе со своими сытыми конями прошли по Ростовской дороге мимо Служней слободы – и скрылись за холмом. Человек восемьсот насчитали, около пяти рот. Монастырские слуги, которые знали всё, толковали: дескать, послали их во Владимир, дабы посадить на воеводство Матвея Ивановича Плещеева, того, что Колодкин сын. Роща скрежетал: того Плещеева царёк в боярство произвёл: «Этакий паскуда теперь со мною вровень?»
Атаман Сухан Останков об ином говорил: теперь, баял, от Владимира головёшки одни останутся. Всё пожгут иуды. Не им русского человека жалеть. Черкесы эти – народ буйный. Кто к ним только не приставал! И горская кровь, и турецкая, и крымчаки намешались, и бог весть кто. Да и наши казаки не милостивее.
Митрий, слыша эти слова, тосковал по Угличу, по дому родительскому. Безвестность томит, а пуще того – горечь, что не поможешь ничем, не оградишь, не прибежишь на выручку. Ни одна вылазка до Углича не доберётся. Везде заставы вражеские, везде иуды и латиняне. Теперь вот ещё и черкесы. Ох, горе!
Ещё через три дня в ту же сторону проехали несколько телег, протащили три пушки. Пути-дороги вот-вот урвутся – куда ж с пушками-то тащиться? Видать, худо дело под Владимиром, раз пушки понадобились. Следом прошли казаки – Сухановы ребята по одёже узнали донских. Ох, не двести ли? А то и поболе… Далее насчитали рот шесть литвы. Не узнали только, что во главе литвы сам Лисовский покинул свой табор.
Думали: откуда этот лис Сапега столько народу берёт? Кто ж их прокормит? Не иначе всех крестьян обдерут как липку.
9 апреля по утреннему морозу монастырские смогли выбраться на вылазку – за дровами. В таборе Лисовского было почти пусто – кто ушёл под Суздаль, кто к Ярославлю, кто шарил по деревням – отбирал у крестьян оставшееся на посев зерно. Помешать монастырским не могли. Если бы напали – не было бы сил отбиться. Совсем народ отощал, обезножел, а пуще всего зубы да дёсны болели – и хлеба не сгрызть, кровоточили. Митрий держался из последних сил, не уходила из души боль о смерти Иринарха. Боялся он и за Машу: девушка столовалась у царевны-инокини, да цинга – она ведь и сытого не жалеет. После того случая на башне, когда прижал её к себе, боль с особой силой резала сердце при мысли о Маше – не занедужила бы, не забрала бы её смерть. И она стала нежнее смотреть на юношу, и сама останавливалась, разговаривала с ним ласково, поправляя выбившуюся из-под скорбного плата прядь.
Соль-Вычегодск
В Соль-Вычегодске Жеребцов на три дня задержался у братьев Андрея Семёновича и Петра Семёновича Строгановых. Братья сами вышли из своего многооконного дворца встречать Жеребцова, оказали честь – спустились с крыльца.
Жеребцов отрешённо глядел на их крупные лица, окладистые бороды, собольи шапки, крытые бархатом шубы на соболях – отвык от роскоши. Старший брат держал в руке окованный посох, украшенный затейливой резьбой.
Его отряд расположился на посаде, баню справили, отъелись. Сам Давыд Васильевич стоял в крепости у братьев, говаривал с ними подолгу – невесть какими путями знали они о многом явном и тайном, что в государстве свершается. Хотя почему же невесть какими? Русь без соли да пороха не живёт. Купцы всюду проникают. Соль много где варят – и в Русе, и в Нерехте, и в Тотьме, и в иных местах. Но более всего – здесь, на берегу Вычегды. Да и зелье пороховое тут многие готовят. Самый чистый порох для пищалей – в Кирилловом монастыре на Белоозере. Но кто поставляет поболее пудов, чем белозерские? Знамо дело, люди Строгановых. Меха, соль да порох – вот богатство рода Аники.