Строгановы знали, что стал царёк-самозванец на Волоколамской дороге, в Тушине, лагерем. Двор свой завёл, думу боярскую и патриарха ручного. Но царевич Димитрий со своей царицей Маринкой – лишь куклы в руках поляков. Всем заправляет Ружинский – этот имение своё заложил, да на взятые деньги войско снарядил – Москву воевать. Ружинский царька в ежовых рукавицах держит. Второе – Сапега. Тот хитрее, у него и лис на гербе написан. Он Троицкий монастырь в осаду взял. У него на поводке Александр Лисовский – цепной пёс. Как спускают его с поводка – так и кидается он волком на добычу.
Сказывают, вышла у них, у ляхов, замятня с королём их Жигимонтом: не понравилось шляхте, что Жигимонт езуитов да чужаков приголубил, шляхту притесняет. Восстала шляхта на короля, и Лисовский в зачинщиках, бились они – и победил король. Лисовского из страны изгнали. Вот он и подался на Москву – счастья пытать. По обличию лыцарь, по ремеслу – разбойник.
Знали Строгановы и то, что Скопин получил от шведов обещанную помощь и вот-вот двинется из Новгорода на Тверь. С ним бы соединиться, на Тушинского вора пойти – вместе вернее будет.
А что народишко шатается – так народ всегда шатается, когда руки твёрдой нет. Вот наши, говорил Андрей Семёнович Строганов, по струночке ходят. У нас не забалуешь. Но и мы мужика не забижаем, по правде живём.
Давыд Васильевич знал – мужик у Строгановых зажиточный. Да ведь худому-то тут, на Вычегде, не прожить: зимы таковы, что без достатка враз околеешь.
Пушную казну мангазейскую и туруханскую порешил Жеребцов до поры у Строгановых в крепости оставить. Братья же, Андрей Семёнович да Пётр Семёнович, согласно выдали воеводе безвозмездно пищального зелья доброго десять пудов сразу да посулили под Кострому прислать поболее. Под залог мехов снабдили отряд продовольствием и приказали своим посадским людям домчать воеводу до Тотьмы по льду, пока река не вскрылась.
Перед отправлением пригласили братья Жеребцова в лучшие свои покои – царю впору. Все слуги были отосланы. Давыд Васильевич быстрым взглядом окинул обитые рытым бархатом стены, драгоценные оклады на иконах в красном углу. Усадили воеводу на резной стул с вставками из моржовой кости, на красную подушку.
Андрей Семёнович, обхватив ладонями резные львиные морды на подлокотниках, важко произнёс:
– Давыд Васильевич! Есть у нас к тебе вопрошание. Сорвался ты с места едва обжитого – с Турухана, куда даже наши, строгановские, вороны не залетали. На Москву спешишь, на подмогу. Скажи, почтенный: неужто ты так предан царю Василью Шуйскому, что оставил доходное место и сам по своей воле в пекло суёшься?
Сказано было негромко, но звенело в этих словах напряжение нешуточное. Да и Жеребцов уже понял – не на пир он спешит со своими людьми, а если и на пир, то кровавый. Потому произнёс то, что вызрело под льдистыми приполярными звёздами, что бродило в душе, но вслух не звучало прежде.
– Сказано во псалме Давыдовом: «Не познаша, ниже уразумеша, во тьме ходят». Так и государство наше во тьме ходит, люди во мгле бьются. Мы думали на царя – се есть бог на земли. Писано же: «Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси. Вы же яко человеци умираете, и яко един от князей падаете». Все мы – сыновья Всевышнего, и названный царём падёт и умрёт так же, как холоп. Кому же служить? Только Господу единому. А Господь в душе нашей. Его голос каждый может услышать, коли бесы его не смущают. И слышал я в душе своей глас Божий, иже рек: отечество твоё – не токмо то, что тебе отец твой и дед передали, но суть вся земля русская, мною для правды избранная. И ежели Господь восстал, чтобы судить землю, то место моё на земле отеческой.
– Вот оно как! – покрутил головой от удивления младший брат.
– Экий ты ритор, однако! – молвил старший.
Солнечный луч пронизал чистые стёкла окна в частом переплёте, вспыхнул красным огнём перстень на пальце Петра Семёновича.
– Пращуры землю русскую по горсточкам собирали воедино. А вот государи наши иначе содеяли. Что учинил Иван Васильевич, великий князь? Одного своего брата до женитьбы не допустил, другого казнил с порослью, третьего сгнобил. Един остался. Да у него самого детей родилось немало. И что же? Сын его Василий Иванович братьям не дозволил жениться, а сам без наследника сидел, как на копне собака. А когда Глинская Елена сына родила, все братья к тому времени с тоски и померли.
– Окромя одного! – сказал старший Строганов.
– И что за доля ему досталась? – горько вопросил Жеребцов. – Каково жить, когда знаешь – не знаешь, но догадываешься, что сына твоего и молоду жену ждёт смерть ранняя, неминучая?
– Вот и вышло, что все ветви плодоносящие князь великий сам обрубил… – задумчиво протянул младший брат, – а Русь за то горькие слёзы льёт.