Бросил лист на стол:
– Бабьи сопли. А что шатость у них – это нам на руку.
Внезапно вступило в голову – Сапега, прикрывая глаза в стремлении унять боль, выдавил из себя:
– Прочтёшь всё, мне доложишь самое важное.
Цепляясь за притолоку, вышел в сени, умылся водой из стоящей у дверей бочки, шагнул на крыльцо.
Солнце, яркое днём, садилось в марево тумана. Небо медленно затягивало тучами. Быть дождю – а значит, снег почнёт таять быстрее, и потечёт… Распутица. Хоть отдохнуть от бесконечных понуканий из Тушина. Вот опять царёк требует послать в Ростов на подмогу к Плещееву боярина Наумова с русскими людьми, да пана князя Адама Руженского, да пана Юзефа Будила, да пана Подгороцкого с гусарами и жолнёрами. И Ярославль ненадёжен. Никому верить нельзя, а пуще всего своя же челядь мутит.
Троице-Сергиева обитель
Слуги монастырские вновь первыми узнали, что стрельцы схвачены.
К Иоасафу после заутрени подошёл тихий старичок Шушель Шпаников, каменотёс троицкий.
– Меня отпусти на Москву, отче. Я дойду и весть донесу.
– Тебя же от ветра шатает!
– Я подмастерья свово возьму, Гараньку, он молодой, дотащит, ежели упаду. Я все стёжки-дорожки ведаю.
– Да уж больно болтлив твой Гаранька.
– Болтлив, правда твоя. Да верен!
Иоасаф – лицо заострилось, но неукротимый огонь горел в глазах – провещился:
– После вечерни приходи за письмом.
И перекрестил Шпаникова.
Шушель да Гаранька ушли в дождь, в ночь, крепко подпоясав худые армяки. Выходили на север, дабы, описав круг, выйти на Дмитровские просёлки. Фёдор Карцов пожелал на прощание:
– Глядите востро, в ляхов не врюхайтесь! – и закрыл за ними Каличьи ворота.
26 апреля 1609 года в обители звонили колокола – праздновали Пасху. Монахи и миряне, едва держась на ногах, отстояли всенощную – и повалились спать. Весь день лил дождь.
Никогда ещё в жизни Митрия пасха не была такой горькой, как в этом проклятом Богом году.
Конец апреля 1609 года
Клементьевский стан
Да, пан Лисовский, будь он неладен, прав: черни палец в рот не клади.
Сапега не слезал с седла, сузившимися от ярости глазами глядя на семерых, что корчились, посаженные на кол, истекая калом и кровью.
Челядь! Вечно она норовит подгадить хозяевам. Вот были же посланы за припасами, да с серебром, – нет, подняли бунт, выбрали себе ротмистров и полковников. По всей земле шатались, разбоем занимались, господ своих кляли на чём свет стоит. Пришлось высылать против них роту во главе с паном Мархоцким. Старшин бунта похватали – да на кол.
Чернь, сбившись в кучу, стояла, опустив глаза, не смея смотреть на страдания своих выборных. Сапега зорко следил – не поднялись бы против власти! Вокруг него стояли верные шляхтичи, держа заряженные ружья.
Челядь не шевелилась.
– На колени! – крикнул гетман. – Кайтесь пред своими господами, прощения просите! Лайдаки…
Пали на колени, в унавоженный снег. В наступившей тишине кто-то лающе зарыдал. Взвыла за спинами челяди баба.
– Добже! – кивнул палачу: – Этих… помиловать!
Палач, осклабившись и закатав рукава, подступил к первому сидевшему на колу страдальцу и точным движением полоснул по шее. Кровь хлынула ручьём, голова упала, и бедняга испустил дух.
Троице-Сергиева обитель
Хлынула весна, потекла по русской земле талыми водами, смывая нечистое, застоялое. Размяк снег, размываемый частыми дождями, побежал в овраги и долины. Располонились реки, выбились из берегов, быстро пронесли на хребтинах своих ледовую стаю – и вольно растеклись по долинам, беспечно потопив кусты и властно захватив поймы.
Раскисли поля, потонули в грязи дороги – и до времени прервалось всякое сношение между городами и сёлами.
Одно добро: теплее стало, не так много дров уходило на обогрев. Ревела от голода уцелевшая в монастыре скотина, и чтоб зря не околела, забивали её: неведомо было коровам, что немного – и дотянем до первой травки, что продержимся бы ещё чуть-чуть – и отогреет солнце землю, вернётся надежда.
На службах, которые вели редкие остававшиеся на ногах монахи, Митрий стоял, прислонившись к стене, – сил не было. Забираясь после вечерни под тулуп, дрожа от озноба, подолгу не мог согреться. Вслушивался, как орал благим матом во дворе одинокий кот, которого до сих пор не поймали и не съели.