Но не по нраву пришлась она и Жеребцову: пошто против новых врагов старых звать? Али они друг другу не товарищи? Неужто всё так плохо? Неуж измена столь глубоко угнездилась, что шведы друзьями стали?
Слушал Давыд Васильевич тех, кто утёк из городов, присягнувших вору, не желая крест неправедно целовать. Слушал о бесчинствах и насилиях, о разорении и пожарах.
Коли такой грабёж да разбой по всей земле русской, что же с его дочерьми?
Пока не время действовать. Полая вода – она не пустит, надо дать земле обсохнуть, обветриться, тогда и выступать. Да выведать, что там со Скопиным-Шуйским, кого ведёт да сколько? Да каким путём двигаться будет?
Среди пришедших к нему ополченцев отыскались три мужика из-под Борисоглеба, из деревни Лодыгино, что принадлежала Троицкому монастырскому хозяйству. Они похвастались, что запрятали посевной хлеб далеко в лесу, так, что поляки не отыскали. И скотину туда же, на остров в болоте, по зиме загнали. Только вот незадача: как её теперь оттуда вернуть – неведомо. Да может, и пусть пока там живёт: по всей земле ляхи шарят, приведёшь домой – угонят да сожрут. Как деткам без молочка?
Жеребцов остановил сетования мужиков, спросил, тверды ли они во Христе. Мужики истово перекрестились. Тогда Давыд Васильевич велел им пробираться в обитель и сообщить игумену Иоасафу, что будет ему помощь. Как спадёт вода, как соберутся русские силы – так и отправится он на выручку. А сейчас пока лодок надо побольше – через Волгу переправиться, да ружей, да пороху – кто по дворам зелье готовит, пусть на продажу везут! Порох теперь дороже золота.
И ещё послал воевода Волгою троих костромских стрельцов во главе с сыном боярским – дойти до Твери, там подняться Тверцою да встретить Скопина-Шуйского с войском, о коем молва идёт, да разузнать, что за люди иноземные у Скопина в наёме, каково у них оружие. Да что деять замыслили.
17 мая 1609 года
Троице-Сергиева обитель
Фёдор Карцов, проверяя ночной караул, прислушался: будто кричали у Каличьих ворот. Замер: нет, всё тихо. Потом опять крик – будто Гаранька, каменотёс, кричит. Вроде его голос. Ах, проныра! Неужто вернулся?!
Старшина побежал к воротам. Караульщики спали – оно и понятно, мор всех усыпит.
Сунул в бок одному, другому, рыкнул – проверьте, кто там!
Откликнулись – они: троицкие каменотёсы Шушель Шпаников да рыжий Гаранька. С месяц назад али больше – Фёдор потерял счёт времени – были посланы они к келарю Авраамию с письмом – и вот возвернулись.
Отворились ворота.
– Долгонько вы!
Маленький седой Шушель с тихим смешком отвечал:
– Тише едешь – дальше будешь. Туда все заставы обошли – нигде не попались. А уж обратно ждать пришлось, когда вода спадёт. Больно разлив нонче силён. На что Талица мала – а и та все мосты посносила.
– Ты, дядька Фёдор, не ругайся, не бранись! – скороговоркой затрещал молодой Гаранька. – Мы бы мигом обернулись. Да ведь эсколь в ямах лежать пришлось, пока день пережидали. Вся одёжа пропала, да мы сами – что жижа болотная! Как лешаки пред очами келаря явилися!
– А куда спешить? – бормотал Шушель. – К чёрту на обед, к Сапеге на ужин? Это вон у рыжего береста в заднице горит – скорей да скорей, чуть не попались.
– Мы под мостом схоронились, – трещал Гаранька, – по самую шейку в воде. Над самой нашей головой целая рота проехала – меня медвежья болесть хватила со страху.
Фёдор мощно хлопнул парня по спине:
– Ништо! В воде-то оно незаметно!
От неожиданного ободрения сурового Фёдора Карцова Гаранька даже притих.
Шаги по деревянной лестнице разбудили Митрия. Он вскочил, хлопнулся лбом о притолоку, сморщился от боли и замер – потом отворил дверь:
– Что стряслось?
– Ты, Митрий, Григория Борисовича буди – Шушель с Гаранькой из Москвы вернулись. Сам велел его поднять хоть днём, хоть ночью.
Вглядываясь в кромешную тьму, вестовой не видел ничего, только черноту, из которой вдруг донёсся знакомый голос Гараньки:
– Здорово, Митька!
– Гаранька! – обрадовался Митрий, хотя раньше относился к этому рыжему парню настороженно. – Что труднее: до Москвы дойти али в капусте рубиться?
– Тоже мне сравнил! – беззлобно засмеялся Гаранька. – В капусте – огонь, а здесь мокни, как кикимора болотная, корми рыб под мостами, пока…
– Тихо! – приструнил Фёдор.
Гаранька торопливым шепотом продолжал: