В этот день и добрался до Скопина Жеребцов.
Скопин и шведские командиры не стали ожидать, пока люди Зборовского оправятся: 13 июля на рассвете ударили по полякам, смяли их ряды – тушинцы, не ввязываясь в упорную схватку, подхватив своего командира, спешно отступили за городскую стену Твери.
Решающую роль в сражении, на удивление Жеребцова, сыграли выборные полки новгородцев, которые уже три месяца обучал швед Кристер Зомме. Маленького роста, узколицый, с серо-голубыми глазами, с тремя глубокими морщинами через весь лоб, с рыжеватой короткой бородкой и рыжими бровями, он был не похож на других шведов – рослых, светловолосых, крупнолицых, с сильными челюстями и глубоко посаженными глазами под прямыми бровями. Ум и смекалка светились у него во взоре.
Полковник быстро освоил азы русского языка, офицеры и пикинёры его полка показывали, что надо делать, он сам чертил углём по доске, и русские старшины его понимали – и умели донести до стрельцов, что от них требуется. Вооружённые пиками, они действовали слаженно и чётко.
Михаил Васильевич Скопин помнил Жеребцова с детства – воевода часто бывал на Москве. Перед отбытием в Туруханск Давыд Васильевич надолго задержался в столице, тщательно оговаривал посылку припасов и порохового зелья в края сибирские. Тогда Скопин уже ходил в бой на сторонников первого лжецаревича, знавал запах крови и вкус битвы.
Молод, молод князь-воевода. По знатности его стяги впереди. По опыту – Давыд Васильевич старший.
Жеребцов в схватку не лез и своих охотников не пускал. После битвы явился к Михаилу Васильевичу, вызвал его на берег Волги – дабы ни за каким пологом длинные уши не спрятались. Тут и признался, что привёз из Сольвычегодска по просьбе Строгановых серебро для расплаты с наёмниками.
– Неужто? – выдохнул Скопин – и крепко обнял старшего товарища. – Спас ты меня, Давыд Васильевич, выручил! Теперь повоюем!
– Так-то оно так. Однако Акир Премудрый рек: не рожон – не сын, не окуплен – не холоп, не вскормя – ворога не видать, – внезапно помрачнев, сказал воевода.
– Ты это к чему, Давыд Васильевич? – князь развеселился и не хотел понимать Жеребцова.
– К тому, что никогда шведы не были нам товарищами. Вечный бой с ними. Не на них бы эти деньги пустить, а своих людей одеть-обуть, оружие им доставить. Плохи дела на Руси – татары крымские вновь на нашу землю лезут. Сказывают – уже к Серпухову пробираются. Сёла огнём сжигают, народ в полон тащат.
– Что ты, что ты! – Скопин был горд победой и не хотел слышать о беде. – Видел, как бились шведы нонеча?! Аки воины Цезаревы.
Жеребцов склонил голову, сказал коротко:
– Я своё послушание выполнил.
Позже, в шатре, совещались втроём с Пунтусом. Победа над Зборовским была неполной – из Тверской крепости тот мог наносить урон Скопину и союзникам, но переправе через Волгу он уже не мог помешать. Договорились действовать сообща: Скопин со шведами возьмёт Тверь, переправится и двинется на судах и конно вниз по Волге. Жеребцов птицей долетит до Костромы, возьмёт Ипатьевский монастырь и повернёт со своим ополчением вверх по Волге на соединение со Скопиным.
Встретиться условились на середине пути, в Никольском Калязинском монастыре. Место окружено болотами, дорога одна – со стороны Углича, её перенять легко. От поляков безопасно. Соединившись же, идти на Троицу да на Москву.
Едва уговорившись, Давыд Васильевич ринулся назад, в Кострому.
Ипатьевский монастырь
Груздь встретил Жеребцова радостно – Лисовский от Костромы ушёл, вокруг монастыря протянулся широкий ров и внушительный вал, подземные ходы довели до самых стен. Один подкоп люди Вельяминова услышали, встречный из башни прокопали и ход обрушили. О двух иных не ведают. Ходы неглубокие, узкие – вода близко. Глубоко поведёшь – затопит.
Крестьян Груздь распустил, заплатив серебром, как уговорено.
Строгановы ещё припасу прислали. Только вот одно тревожит: не додумали мы! Ежели ход прямой, то те, кто пойдёт вервь запалить, убежать успеют. А мы ходы коленом повели, так из крепости их обнаружить труднее, но ведь и убежать не удастся!
Закручинился Давыд Васильевич: ведь и правда, не додумали! Как же быть-то? А долго возиться с Ипатьевским уже нельзя: надо спешить под Калязин.
На чужой роток не накинешь платок – об этой беде в войске толковали уже все: и казаки, и стрельцы, и ополченцы. Когда Жеребцов проходил мимо, замолкали вопросительно.
Пора, пора было взрывать стену. Но Давыд Васильевич медлил: немало смертей видел он на своём веку, но всегда, отдавая приказ, надеялся он, что человек останется жив. А теперь приказ означал верную гибель.