Если бы Якоб был на корабле, он бы тотчас же пристрелил зачинщиков. Но тут зачинщиками казались все, все шумели одинаково громко, возбуждённые неизвестностью.
Генерал не знал, что предпринять: идти за Скопиным, будучи генералом без войска, или возглавить путь назад, признав потерю влияния на своих солдат. Отправив Скопину горькое письмо, он вместе со своим поредевшим корпусом начал отходить к Торжку.
Жители при приближении наёмников угоняли скот в леса, уводили на болота и заимки жён и дочерей, даже за деньги не уступали ничего – ни еды для солдат, ни сена для коней. Оказалось, что дезертиры, проходившие здесь недавно, стремились вознаградить себя за труды – угоняли скотину, насиловали женщин, забирали всё, что могли унести.
Стремясь сохранить дисциплину в корпусе, Делагарди дошёл до города Валдая – там убедил корпус остановиться. Если это можно было назвать корпусом, ибо в нём не насчитать было и тысячи двухсот человек. Из пятнадцати тысяч начавших поход! Это был позор.
Только полковник Кристер Зомме, превыше всего ставивший честь и слово офицера, остался с Михаилом Васильевичем. Отряд, которым он командовал, не поддался панике: все 250 конных и 720 пеших его людей остались со своим командиром.
Август 1609 года
Троице-Сергиева обитель
Житничный старец Симеон в одном исподнем сидел на высоком пороге своей кельи, прислонившись к косяку и блаженно жмурясь на солнце. По деревянному гульбищу верхнего яруса он развесил свои пожитки – ношеную лисью шубу, стёганое одеяло, мытую рясу. Вытряхнул из постилахи прошлогоднее искрошенное сено и теперь прокаливал её на солнце, чтобы потом набить свежим сенцом.
Солнце жгло, дул лёгкий прохладный ветерок, по синему небу плыли, меняя обличия, облака, и не было мига блаженней и прекрасней, чем полуденная тишина обители. Забылись на мгновение осадная зима, вошь и чесотка, цинга и страх. Только небо, только облака и летнее тепло.
– Дядя Симеон! – раздался рядом голос Митрия. Надо же, как неслышно он подошёл. Ещё бы! Босиком-то всяк тихим будет.
– Что тебе, чадо? – откликнулся Симеон. Открыл глаза, упёрся взглядом в подол льняной рубахи, посмотрел на лицо Митрия и усмехнулся: – Хотя какое же ты чадо! Усы уж растут, да и в плечах раздался. На пользу тебе пошло осадное-то сидение!
– Да уж какое сидение! С утра до ночи по слову князя Григория Борисовича бегаю! – засмеялся вестовой.
– Какое сидение? А под яблоней! Что, думаешь, не ведаю? Все о том знают. Да ведь простого Маша роду-то. Что твои батюшка с матушкой скажут?
– Батюшка с матушкой сироту приголубят! – уверенно сказал Митрий. – Лишь бы живы были.
– Дай-то Бог. Сам-то пошто пожаловал?
– Да вот… Непонятно мне…
– Ты уж прямо говори, не выкручивай! – старец Симеон выпрямился, лоб прорезала глубокая морщина.
– Тихо вкруг обители. Слишком уж тихо.
– Это ты верно заметил. Тишина ныне не в чести. Так что мыслишь?
– Я с вечера Иринарха вспоминал – упокой, Господи, его душу! – и будто туча чёрная надвинулась на обитель, весь свет закрыла, а потом её будто молния рассекла!
Старец глубоко кивнул:
– Неспроста! Это тебе Иринарх знак подаёт!
– Что сей знак показует, батюшка?
– Знать хочешь… Это славно. Да сядь ты, не засти солнце. От так-то лучше.
Симеон, внезапно разволновавшись, встал и прошёл вдоль келейной стены, забыв, что он в исподнем. Плечи его расправились, глаза вспыхнули – ни дать ни взять воевода!
– Вот тебя тишина печалит. А меня то тревожит, что царёк всё ещё в Тушине стоит. Древо без корней, без вершины – пошто по сю пору не упало? Али бури не гуляли? И бури бушевали, и молонья била – а царь воровской стоит! Стало быть, подпирают его крепко со всех сторон.
– Кто же подпирает? – перебил Митрий.
Симеон гневно взглянул на него: не зная броду, не суйся в воду!
– Первое дело – свои бояре: Салтыков да Романов, сиречь патриарх Филарет. Они за него думу думали, указы рассылали – им и ответ держать, коли разобьёт Скопин Тушинского царька. Второе дело – ляшские паны: они царька из грязи вынули, мирянам явили, да своими поместьями за него заручились. Сколько они своим воякам деньжищ должны – страшно сосчитать! Ведь коли не выдадут они войску деньги – их свои же на части разорвут. Им кровь из носу надо царька на Москву посадить, дабы руки свои жадные в государеву казну запустить. Две подпорки ныне у вора Тушинского – должок да дрожащие поджилки. А тут на Волге Жеребцов объявился, да Скопин встречь ему движется!