Митрий уже не смел перебивать, проникая своей мыслью в мысль старца.
– Девки вон в рощу сбегали, грибов принесли! Вкусна похлёбка с грибами! Но не смотри, что ныне пусто вокруг. Допрежь новой битвы со Скопиным к нам вернутся злодеи, на обитель кинутся. Сабли острят, ружья чистят. Девок своих утешных побросали, из поместий захваченных поубегали. А коли повалят Троицу, так и не пойдут к Волге – всё добро растащат и к своим бабам ляшским побегут. Тут не до дружка – до своего брюшка.
– А как же царёк?
– На что им тогда царёк? Пикой в бок – да и в яму поганую! – Симеон смачно плюнул на траву и перекрестился. – Как перед бурей-то бывает затишье обманное, так и теперь ни ветерка. Но восстанет ужо туча чёрная, грядёт последний бой!
Симеон внезапно остановился, ссутулился, обессиленно опустился на порог.
– Устал я, иди!
– Прости, отче. Ещё спросить хочу.
– Ну? – сердито сказал чернец.
– Вот ведь у Христа все человеки – дети Христовы. Стало быть, все равны. Только вот братия ест и пьёт слаще, чем стрельцы да казаки, а крестьяне да бабы – так те лишь толстую кашу едят, и ту не каждый день. Все ведь в одной осаде сидим! Пошто так?
– Эх, сыночек, верно ты говоришь. Иоасаф наш, батюшка, то же молвит старцам, что из знатных родов. Так они ему отвещают: ты, мол, в нашем монастыре игуменом недавно, а у нас так заведено. Мы и так с Николина дня калачей не видали, ржаной хлеб едим, а ты нас лишним куском попрекаешь! Мы, дескать, с богатыми вкладами в обитель явились, а эти голодранцы, чернь, и без кваса, и без пива проживут! Кто выживет, тот крепче будет!
– Но ведь это нечестно!
– Эха! А где ты на земле честь-то видал? К Господу попадёшь – у него о чести и спрашивай. А пока на земле мы – вместе горькую чашу пиём, а сладость порознь вкушаем. Да нечего о том много ковырять!
Митрий повесил голову, закручинился:
– Пошто Господь гнев свой являет? Пошто вот это всё – детишки помирают, казни, насилия? Отвернулся от нас…
Симеон вспыхнул:
– Как это – отвернулся? На всё воля Господня! Даёт он нам через страдания от греха очиститься. Чтобы человеки вновь его возлюбили. К свету повернулись. И литва – не враги нам, но лишь овцы заблудшие…
Чернец повернулся в сторону двора, лицо его, только что грозное, разгладилось, осветилось:
– Ты ступай, милый. Вон девица твоя по воду идёт – поклоны низки, вопросы тихи, ответы мягки, приветы сладки. Добра, благочинна. Токмо о душе своей не забывай!
Митрий, углядев в солнечных бликах Машу, скоро поклонился Симеону и помчался через двор.
Вновь шумнее стало окрест обители, многолюднее. Прибывали воровские отряды. К воротам крепости подходили русские изменники, вели речи прелестные: дескать, мы немецких людей и князя Скопина побили, а воевод его захватили, и сам князь Михаил Васильевич бил челом на всей воле панской.
И дворяне подъезжали, старшин кликали, спрашивали:
– Не мы ли были с Фёдором Шереметевым? И вот все мы здесь. На что вы надеетесь? На силу понизовскую? Да откуда ей взяться? Мы же узнали своего государевича и верно ему служим. Царь Дмитрий Иванович нас пред собой послал. Покоритесь же ему! А коли не покоритесь, придёт он под монастырь со всею силой и уж тогда вашего челобитья не примет!
– Что же он за год-то до нас из Тушина дойти не сподобился? Неужто ножками скорбен? Мы его давно ждём, так и передайте! – задирал со стены Фёдор Карцов.
– Фёдор, а Фёдор! – кричали ему снизу, узнав. – Коли придёшь к нам, так твово поместья не тронем. А коли останешься, так всё до нитки разорим, по ветру пустим.
– Ах вы бляди румяные! – кричал Карцов. – Давно не слыхал я шипу змеиного!
Стрельцы и казаки со страстью наблюдали за перебранкой, сопровождая слова ядрёными послесловиями.
Когда же подъехали к воротам Михаил Глебович Салтыков и тушинский дьяк Иван Грамотин, вызывая на разговор знатных троицких людей, брань стихла. В тишине открылись ворота, выехал на коне сам воевода Григорий Борисович Долгоруков с сыном. Грозно смотрел он на воеводу Салтыкова.
Салтыков говорил, прельщая:
– Покорись, Григорий Борисович. И Москва уже покорилась, и царь Василий с боярами у нас в руках.
Грозно ответил Роща:
– У тебя ещё молоко на губах не обсохло, когда я государю природному служил. Всё ли сказал ты мне?
– Одумайся, воевода, чего ты жалеешь? Нас тысячи, а у вас здоровых два десятка осталось. Покорись!
– Царю небесному покорюсь я. Ступайте прочь, пока из пушки не пальнули!
Развернулись отец с сыном – прочь поскакали, к воротам, махнув рукой пушкарям. Насилу Салтыков утёк.
6 августа гетман Сапега объезжал монастырь с полковниками и ротмистрами. Он третьего дня прибыл от Дмитрова, где караулил якобы посланную от Москвы рать. Не дождался – вернулся к Троице. Притягивала она его своей недоступностью, манила богатством, скрытым за семью печатями. А тут ещё пан Зборовский из-под Твери пожаловал – едва от удара оправился, сразу прискакал. Задирал этот щенок гетмана – насмехался: