– Что стоит ваше бездельное стояние вокруг лукошка? Что стоит лукошко то взять да всех ворон в нём передавить?
– У ворон тех когти ястреба! – отвечал гневно Лисовский.
– Да ты разве цыплёнок? – насмехался Зборовский.
Лисовский вспыхнул:
– Кто-то сам едва из-под Твери ноги унёс!
Зборовский криво ухмыльнулся:
– Так там шведы были! Настоящее войско! А здесь – вороньё монастырское!
Лисовский схватился за саблю. Гетман резко остановил их:
– Дома, в Польше, будете друг с другом ратиться. Теперь не до брани: теперь – либо пан, либо пропал! Неужто вы того ещё не поняли?
Ноздри Лисовского бешено раздувались, но он усилием воли сдержал гнев.
Сапега хладнокровно, более не глядя на двух Александров, распределял, при какой стене и башне кому стоять, в каком порядке приступать к стенам и сколько человек будет приставлять лестницы. Решено было приступ начать за три часа до рассвета, а идти только панам и жолнёрам, отправив в обоз чернь – слуг и пахолков, они делу лишь вредят. В виде исключения оставили в войске казаков Лисовского.
Ночи стали темнее и длиннее. 7 августа, в канун Госпожина заговенья, в полночь Сапега выехал из своего стана. В тишине расставлял он войска, приказав выступать в одно и то же время. Командирам внушал он: ударит пушка первый раз – смотрите на Волкушу, покажется ли там огонь. Ежели горит, нападать открыто. Не горит – начинать движение как можно тише, подходя к стенам. При втором выстреле поступать так же. При третьем всем вдруг броситься на стены!
В монастыре ждали наизготовку, как и месяц назад. Стояли крепко на стенах у Пивного двора и Конюшенных ворот, где утлые прясла. Вздрогнув от первого громового выстрела, замерли, ожидая сигнала. Ядро засвистело – и вдруг крик раздался такой, что все содрогнулись. Раздался – и затих: ядро в женщину попало, убило насмерть. От этого-то крику всколыхнулись, зашумели враги, не сумев дождаться следующего сигнала, и побежали в беспорядке к стенам. Напрасно командиры кричали: «Стоять!»
У Пивного двора уже завязался бой, а подле других стен ждали второго и третьего сигнала. Одновременной атаки со всех сторон не получилось. Обуреваемые злобой и жаждой денег, враги лезли на рожон, не разбирая. Отразив натиск у Пивного двора, защитники перебежали на другие стены – и отбивались там до самого свету. К восходу солнца стало ясно, что приступ отбит и все на стенах целы, лишь крестьянская жёнка мертва.
От усталости, от напряжения дрожали руки и ноги. Воины валились в сон, где стояли. Не верилось, что отбились столь малыми силами.
Пан Николай Мархоцкий в «Истории Московской войны» записал: «Тем временем мы с паном Сапегой пробовали взять штурмом монастырь Св. Троицы, который он всё ещё держал в осаде. Мы рассчитывали вместе с Сапегой, а значит и с большими силами, пойти на Скопина, но вместо этого только потеряли людей, загубив их на штурмах. Оставив под Троицей часть войск, отошли мы ни с чем».
Калязин
С Петрова дня стояла сушь, и Волга обмелела: на переправе от Макарьева монастыря к Калязину воды было колёсам по ступицу. Гружёные телеги переезжали легко, кони переходили с седоками, осторожно ставя ноги.
Супротив монастыря впадала в Волгу малая речка Жабня, закладывала петлю. Справа от её устья, защищённый впадающей в Жабню Пудой, стоял маленький Калязин городок. Он казался весьма скромным по сравнению с красавцем монастырём, обнесённым крепкими, хотя и деревянными стенами. В крайнем случае можно было вполне обороняться и в монастыре, последним оплотом могла остаться трапезная палата со Сретенской церковью, построенная ещё при великом князе Василии Ивановиче, почти 80 лет назад: её мощные каменные стены и узкие окна более походили на крепостные.
Жеребцов, проходя от Костромы до Твери, останавливался в Макарьевской обители под видом богомольца, хотя в монастыре стояли поляки. Приложился к серебряной раке Святого Макария, испросил благословения у игумена. Тот узнал воеводу, не раз прежде бывавшего здесь, пригласил в свою келью и тихо сказал, что во имя Святой Троицы даст войску приют и опору. Только прежде – поганых прогнать. Хоть и малым числом стоят они, а досаждают. Мал клоп, да вонюч.
Да свои посадские тоже вот вору присягнули. Теперь отложившийся от вора Углич желают к присяге склонить. На деле же завидуют богатому соседу.