12 сентября Сигизмунд все силы свои бросил на штурм Смоленской крепости. Ему даже удалось разрушить Авраамиевы ворота, но именно там сосредоточил свои отряды воевода Шеин, и приступ был отбит.
Способна ли устоять одна крепость без поддержки из Москвы против всего войска польского?
Однако что о Смоленске размышлять, если здесь Скопин уже наседает?
Роман Ружинский был в ярости от неудач, преследовавших его. Год простоял он в Тушинском лагере – и если сначала всё шло в гору, то потом удача отвернулась от него. Он понял это тем летним днём, когда в жару он решил не надевать на бой тяжёлую кирасу, – именно тогда русская стрела прошила ему бок! Выстрел был силён, и стрела вонзилась так глубоко, что остриё пришлось вытаскивать насквозь через поясницу. У гетмана хватило мужества с такой раной верхом приехать в лагерь. Но с тех пор он уже не мог находиться в седле: тело сильно немело. Трудно было даже лежать – больно, мучительно больно.
Из Польши привёз он девку – горничную своей жены. Она ухаживала за ним, обмывала рану, перевязывала узкими лентами полотна, любовалась его чёрными бровями, выразительным лицом с тонким носом и резко очерченными губами, гладила волнистые чёрные волосы. В бредовом забытьи он не видел ту, что ухаживала за ним, – он видел некрасивое, искажённое страхом лицо Марины Мнишек, когда он остановил её карету и назвал её царицей. Он ненавидел теперь её и самого себя. Ненавидел польского короля – шведа Сигизмунда, которого московиты звали по-варварски Жигимонтом, ненавидел царика, на которого сделал ставку, – и теперь не хотел признать, что проиграл.
Сигизмунд поступил как политик: открылась возможность – и он сразу сделал попытку вернуть лакомый кусочек – Смоленск. А эта шваль, пьянь – царевич Димитрий! Хоть бы один решительный поступок с его стороны! Он, Роман, заложил своё имение, чтобы найти долю! И вот – ни имения, ни денег, ни славы. Ему тридцать пять лет! Жить бы да жить! А тут ещё откуда ни возьмись появились сильные русские отряды!
И вдруг Ружинскому доносят, что царик вызвал к себе во дворец пана Миколая Меховецкого. Это он, Меховецкий, придумал миф о том, что царевич Димитрий спасся. Это он придумал вернуть Маринку! Пан во всём виноват! Пока он, Роман, воевал, этот авантюрист отсиживался в облюбованном поместье!
Гнев охватил Ружинского. Он ворвался в царские покои – и увидел двоих, вольготно развалившихся за столом, полным яств. Меховецкий, заметив саблю в руках Романа, выкатил глаза, испуганно затрясся.
– Встань! – рявкнул Ружинский. Чёрные брови его взлетели.
Меховецкий прирос к скамье.
– Встань, паскуда, тебе говорю!
Меховецкий вдруг вскочил и, путаясь в полах кафтана, спотыкаясь, побежал к двери. Взметнулась сабля – и пан Миколай, заливаясь кровью, рухнул к ногам Ружинского.
– Ты мне ответишь! – пролепетал царик.
– Что? – взревел Ружинский в бешенстве. – Это ты вздумал мне угрожать? Ещё слово – и… – Воздух взвизгнул, лезвие разрубило столешницу.
Желая обуздать чувства, Роман Ружинский на другой день поехал на Ходынское поле – ввязаться бы в схватку, чтобы кипела кровь, чтобы мчаться, рубить и побеждать. Но вязкая, тягучая бездеятельность охватила войска. Чаши весов застыли, не зная, на какую сторону опускаться. Но такое положение не может длиться долго!
На рассвете 20 октября прискакал в лагерь Сапеги трубач от пана Тромчевского с известием, что русские мятежники и немцы, подкравшись к Александровой слободе, напали на четыре расквартированные там роты во главе с Тромчевским, которым гетман приказал оставаться в слободе для безопасных переездов в Суздаль и свободного отыскивания там припасов для войска.
Год назад два гетмана – Ружинский и Сапега – разошлись по двум разным лагерям, чтобы не мешать друг другу разорять русскую землю. Но ворон ворону глаз не выклюет, и решили они объединиться, чтобы, как досаждающую муху, прихлопнуть невесть откуда взявшиеся отряды русских и шведов, засевших ныне в Александровой слободе, под самым боком у Клементьевского лагеря. Слобода отлично укреплена ещё царём Иваном Васильевичем, там и жилья, и конюшен довольно. Теперь в богатую продовольствием Суздальскую землю не проедешь, а окрест Москвы ни сена не сыщешь, ни зерна – всё разграблено.
В войске говорили, что Скопин пошёл вверх, а царику счастье изменило. Слуги слушались плохо и норовили сбежать. Их останавливало лишь одно: окажись они в одиночестве среди этой враждебной земли, крестьяне растерзают их, как они больше года терзали этих людей.
К концу октября Тушино почти опустело: все, кто мог воевать, отправились во главе с Ружинским под Александрову слободу. Клементьевский лагерь и стан лисовчиков двинулись туда же.