Запруженная у стен слободы Шерна враз обмелела – тысячи разномастных коней и обозных лошадей пили воду из неё.
Паны приготовились к приступу, по воровской традиции – ночному.
Стены слободы ниже, чем у Троицкого монастыря, башни попроще. Но не крестьяне собрались в нём. Хоть пушек немного, да другого оружия довольно.
Митрий
21 октября казаки Сухана Останкова проведали у товарищей своих казаков, присягнувших тушинскому царьку и, стало быть, оказавшихся по иную сторону монастырской стены, что князь Михаил изгнал из Переяславля литовцев и русских изменников, мостя дорогу трупами нечестивых вплоть до Александровой слободы.
Сошлись вместе архимандрит Иоасаф и воеводы – постановили: послать к князю Михаилу Васильевичу от Дома чудотворца, прося с молением о помощи, ибо изнемогли уже люди: более года длится осадное сидение.
Кому ехать? Долго судили – и разошлись, не решив: утро вечера мудренее.
Житничный старец Симеон явился к Иоасафу, в пол поклонился, принял благословение. Говорил, что посылать надо не отряд – отряд переймут, а направить бы одного лишь Григория Борисовича вестового: он юн, да смышлён и ловок, и пути знает. Архимандрит не возражал. Только не могли Симеон с архимандритом сговориться: давать Митрию грамоту али не давать. Ежели пустого схватят, сможет отговориться, а с грамотой ждёт его пытка и смерть.
Однако без грамоты Скопин может ему и не поверить: мало ли лазутчиков ныне?
Наутро Иоасаф предложил Роще послать его вестового. Князь-воевода согласился: и ловок, и здоров, ужом проскользнёт.
Конька ему дали крепкого, но не завидного.
Митрий исповедался, причастился, простился с невестой своей Машей Брёховой, которая зашила ему грамоту в подол армяка, – и в ночь, одевшись по-мужицки, отправился в Александрову слободу. Тридцать вёрст – невелик путь, но опасен. Однако Господь послал ночь светлую, лунную, и не так страшно было на знакомой дороге.
Его переняли на берегу Шерны люди Жеребцова, ввели в слободу. Князь Михаил Васильевич Скопин ещё почивал, и вестового привели прямиком к Давыду Васильевичу.
– Чьих ты будешь? – первым делом спросил Жеребцов, крутя в руках добытую из распоротого шва грамоту.
Узнав, что Митрий родом из Углича, нахмурился:
– Нету ныне твово Углича. В мае Лисовский и Микулинский его две недели осаждали – взять не могли. Ивана Пашина слыхал? Он, Иуда, предал, ворота открыл. Нету града Углича. Пепелище.
Митя внезапно зарыдал без слёз – будто залаял. Воевода мотнул головой – и слуга поставил перед юношей чарку мёду:
– Пей! Легче будет. Ныне все мы сироты.
Жеребцов расспрашивал гостя до самой обедни. По месяцам, по дням – всю осаду. Углём на столешнице Митрий чертил, где лагерь Сапеги, где лисовчиков, где стоят батареи на Красной горе. О Долгорукове и Голохвастом, о том, как прошёл в монастырь отряд Сухана Останкова, да сколько пушек на стенах, да сколько пороха и припасов осталось. Особо – о царевне Ксении Годуновой, суть инокиня Ольга.
– А старцы, кои из знатных, всё грамоты государю шлют. Чёрный народ голодом мрёт, а старцы плачутся: дескать, на братью ныне только по две ествы в день, а питья на братью во всё лето – мёду и пива не давали. Дескать, солоду не стало – квасу поставить: воду на трапезу подают! А калачей, жалуются, с чудотворцевой памяти в рот не клали. Да ходили старцы в покои Иоасафа и лаяли его словами паскудными, что неимущим хлеб раздаёт.
Митрий опустил от стыда голову, а когда осмелился поднять, воевода смотрел на него пристально и цепко, будто прицеливался.
– Игумена лаяли? – тихо переспросил Давыд Васильевич. – А он что?
– Он милость являл. Просящих без помощи не оставлял.
Жеребцов коротко кивнул, продолжил:
– А стрельцы да казаки как питаются?
– Скуднее, чем старцы, да простой народ вовсе отощал. Зимы не переживёт.
– Во Христе, говоришь, все братья… – сощурился, будто от боли, Давыд Васильевич. – Что ещё скажешь?
Пожалуй, за всю свою жизнь вестовой не говорил так много и так долго. Голос Давыда Васильевича звучал мягко, неспешно, и потому для Мити неожиданностью было, когда он резко произнёс, подводя итоги:
– Пока останешься здесь, при мне. Вместе придём в обитель.
Ввечеру долго сидели воеводы, совет держали.
На другой день после обедни, собрав старшин, с кем пришёл от Костромы, сказал Жеребцов веско:
– Хочу, други мои, пройти до Троицы, к измученным в осаде стрельцам и казакам. Дому чудотворца нашего Сергия помощь подать. Нестроение их мирское уладить. Вы уже наслышаны: рядом стан Сапеги, тысячи воров покушаются на русскую землю. В тушинском стане разлад. Сколько продлится наше сидение – одному Господу известно. Потому возьму с собой только тех, кто волей своею доброй решит за веру православную пострадать. Отобьём Троицу – а там, глядишь, соберёмся да и погоним нечестивых голиком с русской земли.