Варилась каша крутенька.
Январь 1610 года
Сапега
Замечь, заметь. Буря снежная. Рождество близко.
Водка на клюкве. От неё не так болит голова, как от иных русских водок.
Ян Пётр Сапега. Сапега Пётр Ян. Хитрый лис. Вот тебе и сорок. Что дальше? А?
Швырнул в угол стопку.
Твёрдым шагом приблизился к ложу. Выгнал из-под одеяла дебелую грудастую девку, что грела постель.
Девка фыркнула, обиженно ушла.
Упал как подкошенный. В голове звенело – будто струйка фонтана.
Опять фонтан. Падуя. Белые стены. Чернокудрая дочка аптекаря. Ей поручил отец выкопать драгоценный корень мандрагоры. Она выкопала два. Приготовила настойку. Ей так хотелось присушить этого зеленоглазого славянина!
Он выпил настойку корня-человечка за один раз. Ощутил мужскую ярость и не отпускал аптекарскую дочку, пока она, измученная, не уползла. Впал в забытьё. Его качала морская волна – долго-долго качала, влекла за собой, не отпускала, и он, потеряв разум и волю, готов был делать всё, что ему прикажут.
Как это случилось? Почему он до сих пор здесь, под Троицей? Корень какой мандрагоры подсунули им всем, когда они, одурманенные, собрались на Москву ставить царя?
Как ему опротивели эти заснеженные поля! Что же мешает уйти? Жадность…
Падуя. Кольцо стен. Стены растут, растут вверх – это анатомический театр. Профессор со скальпелем. Вскрытие трупа.
Внезапная тошнота подкатила: вспомнил, как год назад пытали троицкого гонца. Раскалённым тазом накрывали его живот, посадив туда крыс. И крысы, спасаясь, насквозь прогрызали плоть!..
Крысы. Они сами – крысы. Этот медлительный круглолицый Скопин накрыл их всех раскалённым медным тазом. Это они прогрызают сейчас свою собственную плоть, чтобы найти путь к спасению. Мечется по Тушинскому стану Ружинский. Себе на уме Лисовский, белые перья на его шлеме пообломались. Оба они – щенки. Он-то, как он-то дал себя завлечь в этот балаган?
Троицы теперь не взять. Жеребец и близко не подпустит.
Надежда одна – что Сигизмунд примет его сотни-хоругви к себе на службу. Он, Сапега, послал к Ружинскому с требованием, чтобы с королевскими послами велись об этом переговоры.
Крысы прогрызают плоть.
Кого ты хочешь обмануть? Себя?
У короля нет лишних денег. Даже если появятся, вокруг него сотни жаждущих урвать кусок пожирнее. Король – фанатичный католик. Он, Сапега, не сменил веру, как Ружинский. Он православный. Стало быть, с Сигизмундом ему не по пути.
Но из-под Троицы пора уходить.
14 января в четвёртом часу ночи пришёл в Троицкий Сергиев монастырь Григорий Леонтьевич Валуев, а с ним пятьсот мужей, и все с оружием.
Жеребцов со своими воинами был наготове. У Красных и Каличьих ворот и у Пивного двора стояли отряды Долгорукова, Голохвастого, Останкова – все воины, что остались в живых. Они ждали решающей битвы.
Едва рассвело, вышли они разом из всех ворот, разом напали на все роты, стоящие вокруг крепости, зажгли литовские станы. Бились на Келаревом пруду, на Красной горе и на Волкуше.
Сапега принял бой. Он построил верные ему хоругви на Клементьевском поле. Но конница не могла успешно атаковать по снегу, боевые порядки пехоты редели от густого русского ружейного огня.
Многие московские бойцы в этот день испили чашу смертную, но вдвое больше пало воинов Сапеги.
И разошлись войска по своим станам.
Буря снежная, замечь, заметь – хоронила неподобранных.
Через неделю, едва утихла непогода, Сапега со всеми своими хоругвями навсегда покинул Клементьевский лагерь.
Жеребцов
Жеребцов отправил двух самых ретивых старшин из троицких сидельцев – Ходырева и Карцова с сотней казаков – следить, куда двинулся Сапега. Вернувшись через неделю, они доложили, что Сапега резво до Дмитрова добежал и там укрепился.
Тогда Иоасаф продиктовал грамоту старцу Симеону, и послали к государю старца Макария Куровского со святой водой и посланием.
Не промедлив, явился из Москвы стряпчий Василий Фёдоров сын Янов. По наказу государеву говорил он первую речь Давыду Васильевичу Жеребцову и подал ему золотой. Вторую речь говорил окольничему князю Григорью Борисовичу Роще Долгорукову, подал ему золотой тож, и третью речь – Алексею Ивановичу Голохвастому.
И служили молебен, и устроили пир. И поминали на том пиру всех погибших.
И записал Авраамий Палицын: «Всего же у Живоначальной Троицы в осаде умерло старцев, и ратных людей было побито, и умерло от осадной немощи слуг, и служебных людей, стрельцов, казаков, пушкарей, застенных бойцов, галичан, даточных людей и прислуги две тысячи сто двадцать пять человек, не считая женского пола, недорослей, маломощных и старых…