— Я сама всё сделаю. Вы тут веселитесь. Просто делайте вид, что меня тут нет!
С этими словами она машет рукой через плечо, надевает шлепанцы и выскальзывает за парадную дверь.
Оставляя меня разбираться с Триппом.
С Триппом, чей изумленный взгляд прикован к Гвен, пока она спешит по подъездной дорожке.
•••
— Я не ожидал её увидеть, а теперь... Сталкиваться с ней лицом к лицу — и думать, что, может, стоит попробовать снова. Понимаешь? Я всё ещё чувствую, что между нами, возможно, что-то осталось.
Я сижу напротив своего отчужденного сына, потягиваю газированную воду, которая мне на самом деле не нужна, — просто чтобы занять чем-то руки. И своё лицо. Потому что я почти не могу смотреть на парня.
Он провел день у меня дома, и я показал ему свои владения. Черт, я даже вывез его на взлетную полосу, достал свой старый самолет и поднял его в воздух.
Я не знал, что ещё с ним делать, но после нашего странного телефонного разговора о моей работе летчика-пожарного я усвоил: мальчишкам нравятся самолеты. И полёт прошёл на ура. Живописный вид на долину и горы раскинулся под нами, и он, казалось, был искренне впечатлен. Возможно, даже немного потрясен тем, чем я занимаюсь.
Но теперь мы сидим в «Риче», пьём и закусываем, и он изливает мне душу, словно я его доверенное лицо.
На тему Гвен.
Видимо, я сегодня слишком хорошо справился с ролью отца, потому что после месяцев скупого общения он, кажется, горит желанием рассказать мне всё на свете.
Например, о своих неразрешенных чувствах к женщине, которая живет под моей крышей. К той, что смотрела, как я дрочу, думая о ней, меньше двадцати четырех часов назад. К своей бывшей девушке. К той, которой я предложил в следующий раз просто попросить, если захочет посмотреть, — за считанные секунды до того, как он постучал в дверь.
Это называется — неловкая ситуация.
Но что ещё хуже — это называется — чувствовать себя полным дерьмом.
Да, я, Себастьян Руссо, чувствую себя огромной кучей дымящегося собачьего дерьма даже за то, что подумывал перейти ту грань с Гвен.
Это было бы так, как если бы случайный парень встречался с моей бывшей. Если только я сам по ней не сох.
Это были слова Риса. И я много о них думал. Именно эти слова начали прокладывать в моём мозгу путь к мысли, что между мной и Гвен, возможно, всё может быть нормально.
Но та часть про «если только я сам по ней не сох» меня действительно подвела.
— Но сегодня у тебя дома она даже не показалась. — Он похож на грустного щенка, уныло уставившегося на пинту золотистого пива.
— Вы общались после расставания?
Вопрос звучит поддерживающе, но на самом деле я задаю его лишь из собственного болезненного любопытства. Спрашивать Гвен о распаде их отношений казалось неуместным, но выудить детали у Триппа кажется проще, хоть и несколько неприятнее.
Он с шумом хлопает ладонью по столу, выпрямляется и смотрит на меня.
— В том-то и дело. Это она меня бросила. Меня ещё никто не бросал, а уж тем более такая, как она.
У меня поднимается шерсть дыбом.
— Такая, как она?
Он сжимает поля своей кепки, загибая их.
— Ну, ты знаешь, она же старше. С более устоявшейся жизнью. Если бы какая-нибудь юная поклонница хоккея бросила меня, мне было бы всё равно. Но Гвен знает, чего хочет, понимаешь? И явно не меня. Она была так решительна. Даже унизительно. Поэтому я об этом особо не распространялся.
Более правдивых слов я ещё не слышал. Гвен и вправду знает, чего хочет. И я понимаю, почему это отвержение могло так ранить — особенно кого-то с таким самолюбием, как у Триппа.
— Отвержение — тяжелая штука, парень. Я знаю это чувство, — говорю я, поддерживая его, хотя часть меня хочет сказать ему, чтобы повзрослел.
— И ведь... она мне даже не позвонила. А они всегда звонят.
Я издаю усталый вздох и пытаюсь вспомнить, что в двадцать четыре года я тоже был довольно глуп.
— А ты позвонил ей?
Он теперь фыркает, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.
— Не-а. Я не могу шляться тут и униженно выпрашивать второй шанс. Я не из таких.
Мои глаза болят от усилия, чтобы не закатиться. Меня осеняет, что, возможно, из меня всё-таки не вышел родитель, потому что разговор с Триппом на эту тему вызывает желание схватить лежащую рядом вилку и ткнуть себе в лицо — лишь бы прекратить это обсуждение.
С каждым его словом моё раздражение нарастает. Отчасти потому, что я начинаю осознавать: мой сын, возможно, немного придурок. А отчасти потому, что даже если он и придурок, я, черт возьми, не могу строить отношения с Гвен, услышав всё это.