— Они могут быть переносчиками бешенства.
— У того енота не было бешенства.
Я вздыхаю. Не могу поверить, что загнал себя в угол, споря о бешеных енотах, просто чтобы привлечь её внимание. Видимо, любое внимание сойдет, когда дело касается Гвен.
— Ладно. — Я поднимаю руки в знак капитуляции. — Знаешь что? Всё в порядке. Корми енотов сколько хочешь, если это заряжает тебя энергией или что-то в этом роде, но если они придут и устроят беспорядок, ты будешь его убирать.
— О, как мило. Издеваешься над моими убеждениями и карьерой. Очень оригинально. Никто раньше не шутил так, — парирует она, разворачивается и бросает кусок хлеба в сторону деревьев. — Вот так, Ларри! Пусть углеводная энергия потечёт через твои енотовые чакры, чтобы ты достиг полного просветления!
Затем она резко поворачивается ко мне, сузив глаза.
— Спасибо, папаша-зануда. Ты только что прогнал его без всякой причины.
То, как она произносит слово «папаша», заставляет меня понять, что она так же раздражена неожиданным появлением Триппа, как и я.
Я выхожу из темноты под свет прожекторов, заливающий задний двор.
— Без всякой причины?
Она встает, вызывающе кивая, и отряхивает руки о свои свободные хлопковые штаны.
— Да. Не сомневаюсь, просто чтобы повести себя как мудак.
Я слегка отшатываюсь. Не ожидал, что она ответит так резко.
— Просто чтобы повести себя как мудак? — Я прикусываю щеку. — Это и есть тот самый знаменитый мягкий подход, который ты применяешь ко всем, кто занимается с тобой йогой?
Я ловлю себя на том, что двигаюсь к ней, будто меня тянет в её сторону. Заставляю себя остановиться, упираюсь бедром в перила наверху ступеней и скрещиваю руки, словно возвожу барьер против желания подойти ближе.
Из её горла вырывается сухой, лишенный веселья смешок, пока она поднимается по ступеням ко мне, будто готовясь к схватке. Она останавливается прямо со мной на одном уровне. Лицом к лицу.
— Баш, что бы мы ни делали, это не йога. Я тебе ничего не должна. И если ты думал, что связь с моим разумом и телом обязывает меня быть тихоней-тряпкой, лишь бы подстраиваться под твоё дерьмовое настроение, то ты ошибался.
Я моргаю, наблюдая, как в её голове крутятся шестеренки.
Она протягивает руку и упирается указательным пальцем мне в грудь, выше моих скрещенных рук.
— Я не делала ничего, кроме как уважала твои желания и твой дом. Я держалась от тебя как можно дальше. Занималась своим делом. Делала только то, ради чего меня сюда пригласили. Так что всё очень просто. Если у тебя есть ко мне проблема, тогда не ищи меня. Потому что, на мой взгляд, я занималась своим делом, а ты возник из ниоткуда, чтобы отчитать меня.
Она резко вдыхает, словно её тирада окончена. Но затем она наносит сокрушительный удар:
— Я уже жила в таком доме, где предпочтительнее было, чтобы меня видели, но не слышали, и я не собираюсь на это снова подписываться. Так что возьми себя в руки и позволь мне побыть одной. Может, и тебе стоит сделать то же самое. Песок вон там. — Она указывает в сторону воды. — Иди и заземлись.
Мне бы отступить, но я не делаю этого. Она права. Я веду себя как разъяренный мудак, а она видит меня насквозь.
— И что, теперь ничего не скажешь о моих чакрах? Какая там у меня следующая? Сахасрара?
Гвен усмехается.
— Если уж начистоту, то все твои чакры в говне.
— Да ну?
— Ты подавлен и срываешься на других.
Я стискиваю челюсти, не отрывая от неё взгляда.
— И озлоблен. И настолько зажат, что сомневаюсь, что твоё тело позволит тебе как следует вдохнуть, даже если попробуешь.
— Ого. Воодушевляюще. Просвети меня, пожалуйста. Расскажи подробнее, в каком я говне.
Она наклоняет голову и поджимает губы, изучая меня. Её взгляд скользит по моему телу, отчего кожа начинает гудеть.
— Твоя горловая чакра в жопе, потому что ты ни за что на свете не можешь произнести вслух то, что у тебя на уме. Не говоря уже о твоей сердечной чакре — ты точно не признаешь, что там что-то происходит. Но, судя по твоему нынешнему поведению, я бы сказала, что она просто кишит ревностью.
Я закатываю глаза — жалкая попытка скрыться.
— Неужели, Гвен? И из-за чего бы мне ревновать?
Теперь она усмехается, скрещивая руки, чтобы повторить мой жест.
— Не знаю, Баш. Из-за чего бы тебе ревновать? — Носком своей обуви она толкает носок моего ботинка. — Может, из-за Триппа? Злишься, что у него было то, чего ты хочешь?
У меня перехватывает дыхание. Я не ожидал, что она скажет это так прямо.
— Кажется, я дала тебе вполне понять. Я сказала, что бы выбрала, а ты велел мне отступить. — Она снова толкает мой ботинок, наклоняется ближе и шепчет: — Так что теперь ты будешь просто хандрить и жалеть себя, потому что всё пошло наперекосяк и ты чувствуешь, что должен ему что-то, хотя на самом деле это не так.