Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я окидываю взглядом холл вокруг нас, задаваясь вопросом, не наблюдает ли кто-нибудь за нами или не подслушивает, проходя мимо.
Баш не колеблется ни секунды; он продолжает говорить так, будто не заставил меня разгорячиться от одного простого предложения.
— Я сорвался, и ты этого не заслужила. Поэтому я прошу прощения. Если ты хочешь быть Гвен Доусон, матерью енотов, то я не буду тебе мешать. Я поддерживаю тебя в этом начинании. В моём доме тебя будут видеть и слышать. И ты можешь дружить с грызунами-переростками, которые могут быть переносчиками болезней, а могут и не быть. Я не буду тебя осуждать.
Я наклоняю голову, давая понять, что не совсем ему верю.
Тяжело вздохнув, он качает головой и поднимает руку в знак поражения.
— Сильно.
Я широко улыбаюсь.
— Да, так уже правдоподобнее.
— Ладно. Хорошо. Я не буду сильно тебя осуждать.
— Спасибо. Я ценю это. И твою честность. И даже твоё мягкое осуждение. Будь ты слишком восторженным насчет этого путешествия в чувства, это было бы тревожным звоночком.
В ответ на этот укол он закатывает глаза и затем движется дальше, позволяя немного цинизма вернуться в его речь. И я этому рада. Эта фирменная ехидность теперь часть его обаяния.
— Ладно, пошли растягиваться и всё такое.
Я фыркаю и беру его за руку — достаточно долго, чтобы ободряюще сжать её, пока веду его по коридору.
— Пошли готовить тебя к растяжке и всему такому.
Как только мы оказываемся в классе, я веду его в угол рядом со своим ковриком, чтобы иметь возможность помочь ему, чем смогу. Я разворачиваю для него один из фиолетовых ковриков студии — это часть моих постоянных усилий, направленных на то, чтобы он чаще видел фиолетовые вещи, — и помогаю ему принять простую позу, пока остальные ученики ищут свои места.
Проводя занятие, я стараюсь не сосредотачиваться только на Баше. Я начинаю с дальнего конца класса, поправляю позы, шёпотом напоминаю, что нужно сделать вдох или перестать задерживать дыхание, расслабить спину.
Когда я подхожу к Башу, что-то в том, что я вижу его здесь — пытающегося, открытого к тому, чтобы попробовать, — пронзает меня прямо в сердце.
Я знаю, что он делает это ради себя, но мне кажется, что он делает это и ради меня.
В любом случае это делает его ещё более привлекательным в моих глазах. Вот что отличает его от других. Это доказательство того, что он верит в меня и в то, чем я зарабатываю на жизнь. Я не должна хотеть его одобрения, но, чёрт возьми, как же приятно его получать.
Когда он переходит в позу Собаки мордой вниз, я позволяю своей ладони скользнуть вдоль его позвоночника. Его плечи зажаты, и я мягко надавливаю между лопатками.
— Освободи пространство здесь, между лопаток, и опусти подбородок, — шепчу я, прежде чем сделать легкий круговой жест рукой у него на спине.
Он вздрагивает.
Слишком уж просто прикасаться к нему здесь, не скрываясь.
Под предлогом проверки его позы, я позволяю рукам свободно скользить. В конце концов они оказываются на его бедрах, выравнивая их.
— Расслабь поясницу. Если растяжка слишком сильная, можешь согнуть колени, сделать глубокий вдох и затем снова вернуться в позу. Со временем ты сможешь опустить пятки на пол.
Он фыркает, но ничего не говорит. На самом деле, всё, что он делает, — это старается. Каждый раз, когда я обхожу зал и возвращаюсь к нему, его дыхание становится ровнее. Его мышцы — чуть более расслабленными. Вся его аура — более спокойной.
— У тебя отлично получается, — шепчу я.
Он усмехается и качает головой, словно не веря моим комплиментам.
Но для меня это не имеет значения. Я продолжаю хвалить его при каждом удобном случае, с удовольствием говоря, какую прекрасную работу он проделывает. И чем больше я это делаю, тем больше понимаю, что сначала неправильно истолковала его реакцию. Она не пренебрежительная. Она... застенчивая.
Словно он не знает, как принимать комплименты — или не верит им. Я думаю, если я буду продолжать их делать, однажды он начнет мне верить.
В конце занятия мы переходим в Шавасану, и, совсем как Клайд, Баш засыпает.
Пока остальные ученики расходятся, он наконец просыпается. Не желая пялиться на него, как одержимая фанатка, какой я и являюсь, я переключаю внимание на прощание с каждым уходящим.
Бри, одна из моих любимых учениц, подходит ко мне. В её движениях теперь легкость, которой не было, когда она только начала заниматься йогой со мной. Тогда её энергия была сплошным хаосом, болью разрыва и печалью, но со временем она обрела равновесие, и от вида её в лучшем состоянии моё сердце наполняется радостью.