— Это... — Мой взгляд скользит по его чертам, прямо как в ту первую ночь нашей встречи.
Мужественный. — вот что я подумала тогда.
Идеальный. — вот всё, что я могу думать сейчас. Серебристые пряди у висков, решительная линия носа.
Но дело не только в этом. А в том, что он знает меня. Знает, что мне не нужны розы. Или бриллианты. Мне нужно это.
Приключения.
С ним.
— Это лучший подарок на день рождения, который мне кто-либо дарил.
Он сжимает губы, словно пытаясь скрыть чересчур довольное выражение лица. Затем он нажимает кнопку, наушники трещат, и он говорит:
— Если кто-то на этом канале, не пожелаете Гвен с днем рождения? — Он бросает на меня озорной взгляд, прежде чем добавить: — У неё первый раз.
Я закидываю голову и смеюсь, как раз когда в наушниках раздаются многочисленные поздравления с днем рождения. Это нелепо, это весело, и это подарок, который я не забуду, пока живу.
— Ты... невероятный, — тихо говорю я, мягко качая головой, прежде чем позволить взгляду ускользнуть в окно.
Я знала, что эта долина прекрасна, но вид с высоты птичьего полета поражает меня с неожиданной силой. Заснеженные пики зубчатых гор великолепны, а густой лес на их склонах делает само количество деревьев почти невероятным. А озеро, сверкающее в самом сердце всего этого, словно драгоценный камень, ловящий солнце, — вся долина захватывает дух.
Роуз-Хилл не просто красив — он величествен.
— Вау, — выдыхаю я, потому что никакое другое слово, кажется, не способно передать этот вид. — Это прекрасно.
— Да. Прекрасно, — соглашается Баш.
Но когда я поворачиваюсь к нему лицом, он смотрит не в окно.
Он смотрит на меня.
Глава 30
БАШ
Мне бы дали олимпийскую медаль за то, что я безопасно управляю самолетом, пока рядом со мной Гвен.
Она отвлекает меня сильнее, чем обычно.
С раскрасневшимися щеками и сияющими глазами она, блять, светится изнутри. И мысль о том, что я хоть как-то причастен к этому выражению её лица, — самое приятное чувство в мире.
Я бы летал с ней целый день, лишь бы наблюдать, как она с благоговением смотрит в иллюминатор. Её легкий, с придыханием смешок — это музыка для моих, блять, ушей. Я бы продал душу, чтобы слышать его чаще.
Внизу, на земле, все причины держаться от неё подальше кажутся непреодолимыми, но здесь, в небе, глядя на неё? Они не кажутся причинами вовсе.
Они кажутся отговорками.
И я не могу понять, как я оправдываю ношение их, словно неких доспехов чести. Выбор кажется таким простым. Ставки — вполне приемлемыми. Риск снова получить боль — целиком и полностью стоящим того.
Я погружаюсь в свои мысли на оставшуюся часть полета, пока Гвен погружается в виды за окном. Я делаю несколько кренов и виражей, вызывая у неё вздохи, смех и крепкие сжатия моего бедра, которые не идут никуда, кроме как прямиком к моему члену.
В конце концов, полет перестает быть расслабляющим и превращается в раздражающую помеху. Во мне бушует буря, а Гвен ничего не замечает.
— Готова спускаться? — спрашиваю я, и мои слова звучат резче, чем я планировал.
Она смотрит на меня, сиреневые глаза широко раскрыты, в них читается полное удовлетворение, и пожимает плечами.
— Конечно.
Стремясь поскорее оказаться на твердой земле, я разворачиваю нас обратно к взлетной полосе и сообщаю о нашем прибытии. Пальцы Гвен сжимаются за рукоятку, когда мы плавно касаемся земли, и она снова приходит в восторг.
— Черт. Мне тоже поаплодировать? Я летала рейсами, где все хлопали, и посадка была далеко не такой безупречной.
— Ненавижу, когда люди аплодируют в самолетах, — отвечаю я, направляя нас обратно к ангару.
Гвен смеется, отмахиваясь от моего комментария, словно это чистейшее развлечение.
— Конечно, ненавидишь. Ты когда-нибудь втайне осуждал экипаж, когда летал коммерческими рейсами?
Она засыпает меня вопросами, пока Грег осторожно направляет нас, размахивая сигнальными жезлами, чтобы я вернулся на своё место в ангаре.
— О! Вообще-то у меня есть важный вопрос.
Я глушу двигатель, Грег отдает мне честь и уходит обратно в офис у входа.
— Пилоты боятся турбулентности? Или это касается только пассажиров?
Я бросаю на неё сердитый взгляд, но она не подозревает о буре внутри меня, о нахлынувшем отчаянии. Я расстегиваю ремни и сбрасываю наушники, пока она продолжает тараторить.
— Ну, ты волнуешься из-за этого? Или для тебя это обычное дело?