За убийство страшное висеть тебе, окаянный Васька, на скрипучей осине. А ты думал, скроешься, уйдешь от Куземки, нет, Куземко матушке родимой поклялся, что непременно отыщет и сам казнит разбойника смертью.
А сразить душегубца, знать, лучше бы тайно, вон как Харю за острожной стеной прикончили. Сколько потом ни искали — виноватого не дознались. Подкараулить бы так Ваську, когда он выедет из города на пашню! Но до весны ждать долго, а сейчас ему нечего делать в поле. Ну а если вечером вызвать подьячего на улицу обманом, будто к воеводе?
Так, готовя и выдумывая Ваське лютую казнь, Куземко угрюмо бродил по городу с тем отцовским сточенным ножом за пазухой, а спать ложился — клал его себе в изголовье. И думал, думал. Но чем чаще представлял себе, как на захваченном ватажкой дощанике ни за что убивали отца, тем больше сомневался, что убийцею был подьячий Васька. Он ведь сморчок, не подпустил бы его к себе близко богатырь-отец. Но случается — бьют, подбираясь сзади, а ударом сабли можно свалить быка. И все-таки никак не походил Васька на волжского лихого гулебщика.
О подьячем решил расспросить Степанку Коловского. Было то в субботний день. Отдыхая после бани, разопревший хозяин пил в постели квас с тертым хреном. Куземко тихо, словно крадучись, сунулся к нему в спаленку и сказал:
— Дивно, как Васька Еремеев над воеводами властвует. В иных городах не больно чтут подьячих и простому казаку их слово — не указ.
— Плут Васька, да умен. И заведеньям московским его не учить, — дивясь Куземкиным словам, ответил Степанко.
— На Красном Яру он с каких пор?
— Сослали Ваську по указу государя, дай бог памяти, годков с двадцать тому. И был определен Васька в казаки, да тогдашний воевода приметил в нем умельца приказного и взял к себе. С того дня и сидит он в приказной избе, — все еще не понимая, зачем это нужно Куземке, сказал Степанко.
— За грех-то какой сослали?
— Плут он, неправду писал в бумагах посольских. А тебе что?
— Каки таки бумаги?
— Спаси, господи, и помилуй, в царские палаты вхож был Васька, с иноземцами к царю на поклон ходил, с боярами ездил в разные иные земли, да что-то с умыслом в бумагах напутал…
— А дощаники он не грабил?
Степанко рассмеялся, аж слезы на мутных глазах закипели:
— Дурной ты, такие люди на разбой не ходят. Гулебщику удаль нужна, а где ее взять Ваське? Вот Родион Кольцов годен в гулебщики, ему сабля, что женка родная, кистень — братец любезный. У Алтын-хана на спор боролся с мугальским батором, уложил того мугала. Помнится, Родька парнем был, а в остроге в ту пору жила девка Авдотья, в Енисейский острог потом съехала, эта Авдотья была ох уж и дородна и мужиков приискивала. Держала она за обычай: на те сладкие забавы парни носили ее на руках. Собирались по трое и по четверо. Они и донесут ее до леса, да так умаются, что уж и ничего-то им не надобно. А Родион один носил ее туда и обратно.
Куземко уже не слушал хозяина, думал о своем. Если не Васька, то кто еще, кто? У кого взял нож подьячий? Однако долг Ваське — двух соболей — платить надо. Занять бы где шкурок, что ли.
Подьячий сам напомнил о должке. Повстречал Куземку на торгу, озираясь, шепнул на ухо:
— Ножишко мой, простите, приглянулся? Не запамятовал ли, что сулил?
— Помню. Дорого, да уж заплачу, — сказал Куземко и неожиданно спросил: — А где взял ножик?
— Смотри, не сыск ли затеваешь. Не было бы промашки.
— Знать хочу, не чужой ли ножик куплю.
— Мой, сам сковал, сам березовый оклад для ручки выточил.
— Неправда, вот те крест — неправда!
Васька с хитрецой поглядел на Куземку, пытаясь понять причину неистового Куземкина любопытства. Но тот не сказал ни слова более, и Васька при всей его проницательности так ничего и не понял.
— Приноси должок — все тебе открою, как на духу, — проговорил подьячий, прощаясь.
Прикинув, где можно взять соболей взаймы, Куземко отправился к Бабуку. Он застал князца дома. Бабук шомполом чистил у костра пищаль, слушая неторопливый рассказ младшего брата, Бугача, о том, как он, Бугач, ходил на охоту в тайгу. Бабук заинтересовался тем, что говорил Бугач, и не остановил брата, когда в юрту вошел гость. Лишь жестом пригласил Куземку на конскую шкуру к очагу.
— Я добыл десять и еще два раза по десять соболей, — сказал Бугач, обнажив в улыбке ровный ряд зубов.
«Чему он улыбается?» — невесело подумал Куземко, ожидая конца Бугачева рассказа.
И вот Бугач выговорился, часто засопел трубкой. Бабук отложил пищаль в сторону, грубо бросил: