Маганах расспрашивал о сестрах. Неужели казакам не приходилось видеть Харгу и Ойлу, а еще живут в одном улусе! Однако город Красный Яр — шибко большой улус, и вокруг к тому же много деревень. Но, может, казаки что-то слышали об Ивашке-киргизе?
— Мы круглый год ясак собираем, а что на Красном Яру творится, откуда нам знать? — сказал Якунко, отставляя чашку с аракой. Мунгат в свое время научил его, как пить у киргизов, а теперь, когда они шатались, не зная, к кому пристать, нужно было опасаться прямых измен.
Хызанче тоже была в Маганаховой юрте. Она то и дело узывчиво подвигалась к двери — хотела, чтобы Якунко вышел наружу. Но Якунко словно не замечал ее нетерпеливых шагов. И не то чтобы он совсем остарел, а не тянуло его к женке от тяжелой усталости, которая копилась в нем последние месяцы. Он побывал нынче и у братских людей, и у горных камасинцев, и еще в иных местах — и всюду не сладко приходилось казакам.
— Платить ясак будешь? — напрямую спрашивал Якунко у Мунгата.
— Буду, однако.
— А должок за прошлые лета?
— Ай-бай, большой должок!
— Все придется отдать сполна, что за тобой значится, — сказал Якунко.
— Все, — подтвердил Тимошко.
Стали считать и насчитали вместе с недоимкой сорок соболей. Мунгат покачал головой: много, еще полгода назад набрал бы столько, да пришлось задабривать жадного Алтын-хана, посылать ему мягкую рухлядь в подарок. Пусть красноярский воевода отберет те соболя у монголов.
Казаки заметно тревожились. Они часто наведывались в белую юрту, поторапливали Мунгата с внесением ясака в государеву казну, боясь повторения той давней истории, когда и соболей не получили, и еле живыми вырвались из рук Иренека. Якунко неусыпно следил, не пошлет ли Мунгат гонца к киргизам с известием о приезде русских. Но Мунгат сутками спал да бражничал, да иногда вполголоса распевал протяжные степные песни, казалось, совсем позабыв, что казаки живут в его улусе и что они ждут ясака.
Зато Маганах был настороже в любую пору. Казаки отдыхали — пастух быстрой тенью скользил между юрт, чутко вслушиваясь в каждый треск и шорох. А ночи в долине Темры были сырые, холодные, тьма стояла кромешная. Выпадала на остывшую землю роса — и Маганаха бил озноб. Костра же, чтобы хоть немного обогреться, он разжигать не мог.
Первая ночь Маганаховой дозорной службы прошла спокойно. А на вторую, едва крутобокий месяц ушел за дальние холмы, Маганах у входа в свою юрту столкнулся с Хызанче.
— Почему не спишь? — немало удивился он.
— Разбуди казака Якунку, — прошептала Хызанче и схватила Маганаха за руку, словно боясь, что он, не послушавшись, уйдет от нее.
— Зачем будить?
— Мунгат завтра едет на Божье озеро к Иренеку. Пусть Якунко с утра приходит за ясаком. Соболи у Мунгата есть. А отдаст ясак — вернемся мы к Красному Яру всем улусом, не нужно будет прятаться от монголов.
— Ты хитрая, Хызанче.
— Так говорит Торгай. Даже киргизы ушли к городу, зачем мы тут? Или Мунгату мало, что у него отогнали два табуна?
Маганах обещал передать казакам слова Хызанче. Женщина нырнула в темень и сразу пропала с глаз. Маганах уже приподнял плетенный из чия полог, закрывавший вход в юрту, намереваясь немного подремать перед рассветом, и снова услышал торопливые шаги. Хызанче вернулась, негромко сказала Маганаху:
— Ты сильный, не давай обижать русских. Белый царь не прощает обид.
Утром упрямые и дотошные в ясачных делах казаки пошли к Мунгату. Спросонья он решительно мотал косматой головой и махал руками, не желая даже слушать об ясаке. Но Якунко совал Мунгату в зубы свою черемуховую трубку и приговаривал:
— Покури-ко. Табачок сон разгоняет.
Сев на войлочном ложе, Мунгат принялся чесаться, долго тер кулаками узкие воспаленные глаза. Казаки смотрели на него, напряженно ожидая, когда он совсем придет в себя. Ждала и Хызанче, взбадривавшая мужа звонкими шлепками по щекам, по шее и по его широкой спине.
— У лошади нужно ход узнать, у казаков — их намерения, — наконец недовольно сказал Мунгат.
— Ясак нам нужен. Не уйдем мы без ясака, за это воевода здорово с нас взыщет.
Мунгат зевнул с прикриком и, глядя поверх сдвинутых на затылок казачьих шапок, сказал:
— Если сорок соболей, то много.
— Нет уж, отдавай, сколь полагается, — ответил Якунко.
— Где я возьму сорок соболей?
Казаки согласились на этот раз получить ясак только за год. Но оказалось, что Мунгат еще должен собрать соболей по юртам — в улусе было восемь обложенных данью мужчин. Мунгат не спешил. Он выпил кумыса; прямо из котла, через край, доел вчерашнее угре — густой крупяной суп, покормил собак и лишь потом вразвалку пошел по улусу. Подолгу задерживаясь в каждой юрте, он до полудня кое-как набрал лишь шесть собольих шкурок, к ним присоединил две своих да две Маганаховых.