Вошла Варвара, грустно посмотрела на мужа, наклонилась к Ивашке:
— Она ждет тебя.
— Не пойду, — заупрямился он.
Варвара обиделась. Если он хоть сколько-нибудь уважает ее младшую сестру, а Ойла красавица, и он хотел сделать ее своей женой, то почему сейчас не идет? Может, Ивашко боится сердитого бога Христоса? Но будет все тихо — Христос ничего не узнает. Нет, Ивашко не должен пренебрегать дорогой гостьей.
Тогда он неловко встал с кошмы и пошатнулся — голова его вдруг странно и приятно закружилась, словно от крепкого русского пива, и молча, босиком, натыкаясь на разбросанные вокруг очага коряжины, Ивашко пошел в гостевую юрту к Ойле.
Она ждала его. При красноватом, слабом свете угасающего костра он увидел ее округлившиеся глаза, обращенные к нему с мольбою и с неподдельным испугом. Потом она рывком поймала его руку, прижала к своей порывисто вздымавшейся груди и, счастливая, принялась тереться щекой о его плечо.
— А я думала, не придешь, — чуть слышно сказала она.
Он потянул ноздрями теплый и горьковатый, будто полынное молоко, запах ее пота. Она еще плотней придвинулась к нему, стремясь как бы войти в него, и он сразу ощутил ее гибкое тело и, подняв Ойлу сильными руками, бережно опустил на кошму.
Они провели вместе всю короткую ночь. И потом было еще несколько таких ночей. Варвара знала об этом и ожидала, когда они насытятся любовью и жизнь пойдет по-прежнему.
Так подлетела весна. На берегу речки забуйствовала черемуха, точно снегом опять припорошило узловатые, раскидистые ветви. Зазеленели умытые дождями лужайки у Ивашкина улуса. С утра до вечера играли на них с собаками Таганай и Фока.
И в тот день, когда Ивашко вернулся из города, он увидел парнишек на их обычном месте — в сотне саженей от юрт, — где они, орудуя лопатами, помогали псам рыть сусличью норку. Ивашко приветливо окликнул ребят, махнул им рукой, и они ответили ему веселыми, чистыми голосами, будто два колокольчика прозвенели вдали.
Ивашко усмехнулся этому радостному звону, снял с коня крытое сафьяном седло, пучком жесткой прошлогодней травы вытер запотелую конскую спину. И уже неспешно направился в свою юрту. Но вдруг услышал за спиной дробный, быстро нарастающий гул. Нет, это был не ураган, не подкравшаяся к степи гроза. Гул исходил снизу, от земли; и когда Ивашко повернулся, он испуганно присел и вскрикнул:
— Кони!
Со стороны Шандина улуса по безлесной ложбине, по самой ее середке, с грозным топотом и храпом надвигался табун. Вытянув тонкие лебединые шеи, озверевшие кони летели, едва касаясь земли. А топот их могучих копыт сотрясал всю степь.
— Кони! — крикнул ребятам Ивашко и, не раздумывая, прыгнул на своего скакуна.
Увлеченные охотой за сусликами, Фока и Таганай не услышали или не поняли Ивашкина хриплого крика. А когда все-таки оглянулись и увидели мчавшийся прямо на них табун — бежать было уже поздно, и они, точно завороженные, смотрели на надвигающуюся на них неотвратимую смерть. Дети степняков, они знали, что это конец, что ничего изменить уже нельзя.
Знал и Ивашко: он не поспеет к парнишкам раньше табуна. Теперь была лишь одна возможность спасти ребят — это увести табун в сторону. И Ивашко пустил, казалось, тоже понимавшего смертельную опасность своего коня наперерез грозному табуну.
Расстояние, разделявшее всадника и табун, быстро сокращалось. Может, какая-то одна секунда отделяла от смерти самого Ивашку. Но он успел повернуть послушного коня, пустить его по ходу огнедышащей лавины. А затем стал забирать правее и правее, уводя табун, которым он уже овладел, подальше от замерзших детей, от улуса.
Выскочившие из юрт Варвара и Ойла видели: кони пропылили совсем рядом с парнишками, обдав их горячим дыханием и слетавшей с губ пеной. Ойле поначалу показалось, что с ее Таганаем уже все кончено, и она обхватила руками голову и страшно заголосила. Но в клубах пыли, висевшей на пути табуна, вдруг мелькнула его голубая рубашка, и Ойла вскрикнула:
— О Кудай, да будешь славен ты, спасший мне дорогого сына!
Однако бог богом, но если бы не Ивашко, Таганай погиб бы. И Ойла неистово благодарила Ивашку, что он сохранил ей единственную радость. И в дни, пока она гостила в Ивашкином улусе, уже не отпускала от себя Таганая ни на шаг.
— Духи увидели мое счастье и послали мне горе, — печально сказала она Ивашке, накоротке попрощалась с ним и с сестрой и уехала к себе в улус.