Феклуша с отменной любезностью встретила его после бани прямо на крыльце, багрового, разопревшего, в крупных горошинах пота на лбу. Кинула ему на костлявые плечи свои гибкие и ласковые руки, запричитала:
— Дай тебе Господь счастливую путь-дороженьку, сокол ты мой ясный! Да отступятся от тебя всякие напасти! Да вернешься ты домой цел-невредим!
Степанко со скукой выслушал медовые речи жены, а когда она кончила говорить, отвел от себя ее мягкие руки:
— Уж коли гораздо заегозишь, к Куземке иди. Все ж лучше, чем блудить без разбору.
— Эку напраслину несешь, Степанушко, лебедке своей белой! Не грех ли тебе! — засморкалась в платок она.
— Беда, как сладкопевна, лихоманка тебя возьми, — и, легонько отстранив ее, прошел в избу.
Ужинать за стол хозяин кликнул Куземку. Феклуша подала им только что вынутые из печи духмяные шаньги со сметаной и капустный пирог из ситного теста. Были на столе малосольный хариус и горкой на тарелке осетровая икра. Степанко не жалел водки, наливал полные чарки всем троим, брал свою чарку подрагивающей рукой, запрокидывал далеко назад лысеющую голову и медленно, глоток за глотком, выпивал вино, затем хватал припасенную загодя ложку с икрой, громко чавкал и, проглотив закуску, облегченно вздыхал и гладил себя по животу:
— Ух ты, шалая!
Куземко снисходительно посмеивался слышанной им не раз хозяйской шутке. Смеялась и Феклуша, однако не столько от привычных ей мужевых ужимок, сколько от переполнявшей ее радости, что Степанко завтра съедет со двора. Она уже и так не делала секрета из своей радости, и Степанко, видя ее нетерпеливую суету, все понимал и не злился. А чего ему злиться? Другие-то продают и по малой и большой цене и меняют своих жен. А то казаки, возвращаясь из Москвы, женятся, вовсю пользуются женою до Красного Яра, а тут дарят ее дружкам, меняют на кобылу или на корову. А то отдают женок в залог.
Феклуша, чего уж Бога гневить, дорожит мужем, заботливо обихаживает его, ладно ведет большое хозяйство. Если ж когда ненароком забалуется с Куземкой, так какой в том грех! Сам-то Степанко слаб для гладкой такой маралухи, немощен, много ли с него возьмешь! Пусть милуются себе на здоровье, пусть, все Феклуша будет как-нито подобрее к мужу.
За столом Степанко дал работнику обстоятельный наказ, чем заниматься. Как только снег падет, по первопутку сено вывезти с покоса, что на Каче-реке, а уж потом посылать новокрещена под Афонтову гору за дровами, лучше после ледостава, когда лед подрастет и окрепнет, чтоб ехать нижней дорогой, по Енисею. На Покрова ветер дул с восхода — зиме быть холодной, с Матрены зимней коровы начнут телиться, проведывайте пригоны по ночам, чтоб какой не замерз теленок.
— Пуще всего стерегитесь воинского киргизского прихода. Ежли что, так скот не спасешь — шубы хватайте, и чаши серебряны, и мягкую рухлядь. Да в острожек скорее, чтобы душу свою оберечь, — наставительно говорил Степанко.
— Уж как водится, — разрезая румяный пирог на крупные, в ладошку, куски, охотно соглашалась Феклуша, но думала она совсем не о вражьих набегах.
Приметил то Степанко, строго оборвал нить своей речи на полуслове, плюнул и, отойдя от кровати, принялся сердито разуваться. Феклуша опрометью бросилась помогать, ухватилась за сапог, потянула да так с сапогом и отлетела к другой стене. Степанко проворчал:
— Расторопна гораздо, — и наблюдавшему за ними Куземке: — Ступай с богом, парень.
Работник тряхнул пшеничными кудрями и послушно ушел, Феклуша мигом погасила все свечи, лампадку и полезла себе на печь. И ничего больше не слышал Степанко: ему всегда крепко спалось в канун походов и долгих поездок. Как, мол, уж там придется — неизвестно, а тут спи себе всласть, пока спится.
Но недаром же Степанко природный казак. Сны видел, а кругом все как есть чуял. Завозились, загремели по двору цепью разъяренные псы, и Степанко — мигом в сени, к волоковому окошку. А осенняя ночь темна, хоть глаз коли. Кого это лешак принес в бедовую глухую пору?
Вернулся в горницу, вздул огонь и зажег свечку. Пошарился под кроватью, отыскивая опорки, нашел, обулся и, кое-как натянув на плечи нагольную шубу, пошел открывать.
Поздним гостем оказался сам Родион Кольцов. Изрядно выпивший — много пьянее Степанки, — он икал с прикриком и теснил хозяина в сенях, норовил прямо в горницу. Видно, бражничал где-то, да уж все было выпито, вот и завернул атаман к Степанке, будто ненароком.