Караульный не вскрикнул, не полез в драку. Он покорно, как будто это так и надо, дал связать себя по рукам и ногам, очевидно, думая, что тоже имеет дело не с человеком.
— Ой, выходите, сородичи! — влетая в обледенелую, ничем не освещенную внутри юрту, в сильном возбуждении крикнул Маганах. — Вы свободны!
— Кто ты такой?
— Я — пастух Маганах из улуса Мунгата. Я связал цирика, и вы можете бежать отсюда!
— Но куда мы пойдем в буран? — послышался чей-то вкрадчивый и даже испуганный голос.
— Куда? Мы замерзнем.
— Я уведу вас далеко в тайгу, к охотничьим юртам. Скорее, — торопил Маганах. — А то будет поздно.
И тогда поблизости от него раздался резкий и злой крик:
— Пустая кишка!
Маганах недоумевал, что плохого сделал он, помогая киргизским князцам. Ведь они могут теперь идти, куда хотят: если не в тайгу, то за Енисей, к тубинцам. Тубинцы спрячут надежно, никакие ханские ертаулы не отыщут князцов.
— За твою измену придется отвечать нам. Нас удавят за убитого цирика.
— Я его только связал, — возразил Маганах.
— Тогда тащи в юрту.
Маганах засучил рукава шубы и легко, как ребенка, взял цирика на руки. Но едва со своей живой ношей, отбросив войлочный полог, он вошел в юрту, его несколькими ударами сбили с ног и до хруста костей прижали к земле. Он не понял, кто и почему так круто и неизвестно за что расправляется с ним. И как бы отвечая на его молчаливый, недоуменный вопрос, кто-то жестко бросил ему из мрака:
— Вражда рождает войну.
— Я Иренек. Я не допущу, чтобы отсюда бежал не имеющий разума.
Пастуха скрутили тем же прочным волосяным арканом, которым до этого был связан цирик. Маганах неподвижно лежал у двери юрты в ожидании смены караула, потом его должны были увести в ханскую тюрьму. Лежал он, неизвестно за что обиженный, и вспоминалась ему сказка, рассказанная как-то мудрым Торгаем.
Сказка была о том, что жил человек по имени Каскар. Он объезжал табуны и увидел камень на горе, а под камнем еле живую змею.
«Освободи, я тебе много добра сделаю».
Каскар был добрым, он взял и освободил ее. А она попросила отнести ее на другую гору.
«Я обессилела, лежа под камнем», — сказала она, и тогда человек положил змею за пазуху.
Тут змея обвилась вокруг шеи Каскара и проговорила:
«Так я плачу тебе за твое добро».
«Но ведь за добро нужно платить добром», — возразил он.
«Пойдем, человек. Кого мы встретим, тот нас и рассудит».
Идут они по степи и встречают пустой летник, лишь одна жердь стоит на месте улуса.
«Рассуди нас, жердь, чем платят за добро — добром или злом?»
«Злом, — ответила жердь. — Я поддерживала юрту, а люди откочевали и бросили меня здесь одну».
«Пойдем до второго суда», — не сдавался мужик.
Видят они лису и просят ее сказать, чем платят за добро. И лиса им:
«Встаньте передо мной оба, и я вас рассужу по правде».
Змея опустилась на землю, а лиса сказала человеку:
«Вот тебе камень».
А змее лиса приказала лечь, как та лежала на земле, когда Каскар ее освободил.
«Теперь вот положи, человек, камень на змею, сделай все, как было».
Каскар положил камень на змею, а та взмолилась:
«За добро злом не платят!»
Но Каскар не слушал ее, он сел на коня и уехал домой…
Много сказок о зверях и людях знает старик Торгай, веселых сказок и печальных.
Город жил в постоянном страхе. По избам передавались появившиеся невесть откуда слухи о злых монголах и киргизах. Говорили, враги собирают, мол, неодолимую силу против Красного Яра. А еще упоминали об Ишеевом хитром лазутчике, который уже все высмотрел, все вынюхал в остроге, а воевода почему-то велел отпустить его в степь с миром. Про воеводу говорили тайно, шепотом — как бы, упаси бог, не дознался про то Михайло Скрябин: «Лиха измена».
По зыбистой степи и по непроглядному чернолесью неусыпно сновали, как челноки, казачьи дозоры, чтобы не подошел противник безвестно, как было в иные тревожные годы, когда за великую нерасторопность свою и привычное благодушие служилые и пашенные люди платили обильной кровью. Окрест сплошными кострами пылали тогда деревни, заимки, скирды хлеба. Иноземцы сотнями уводили в рабство связанных арканами несчастных полоняников. Ветер взвихривал и сметал с обездоленной земли горький пепел пожарищ, да по всей округе слышались безутешные стенания.