— Цепляй его и тащи!
— Эк его в рожу! Как в ворота заехал!
С крыльца, над которым задорно плескалось осинового цвета с желтой опушкой и образом Спаса шелковое знамя пеших казаков, за боем пристально следил Михайло Скрябин, в панцире до коленей, в высоком посеребренном шлеме. Он то и дело покрикивал вниз:
— Гузно-то подбери, гузно! Да ты ужо не страшись его, лезь! Фу ты!
Казаки, услышав зычный голос воеводы, изо всех сил усердствовали, воодушевлялись. И вот одного в отчаянной суматохе так хряпнули березовой жердью по голове, что жердь переломилась и кругом пошел бедняга, дважды перевернулся, плашмя пал на землю — и готов. Приметил это Родион, отбросил рогатину в сторону, подскочил к убитому. Заглянул в мертвые глаза и остановил смертную сечу:
— Хватит! Не то у меня казаков убудет. С кем тогда воевать Алтын-царя?
Васька Еремеев украдкой позвал в караульню новоприбранных служилых. Но казаков не проведешь. Казаки смекнули: даст новичкам денежное жалованье. И некоторые предусмотрительно, шаг за шагом, подвинулись ближе к воротам на тот случай, если на радостях кто-нибудь да и пригласит в кабак.
В числе получающих первое жалованье счастливцев был и Куземко, он впереди других прошел в караульню и уверенно приблизился к Ваське. Сорвав с головы колпак, поклонился сдержанно, с достоинством. Васька, усмешливо скривя рот, долго рылся в карманах, с трудом выудил рубль:
— Вот тебе за год.
— Пошто скудно даешь? — отодвигая Васькину суетливую руку, удивился Куземко.
— Остальные — в почетный подарок воеводе, — с хитрой усмешкой сказал Васька.
— Какой подарок? Лжешь, однако! Давай все!
— Ай батогов выпрашиваешь? — не повышая голоса, тем же тоном осведомился подьячий.
— За что батоги?
— Поукороти-ко язык. Воевода найдет за что.
— Отдай жалованье! — Куземко ухватил Ваську за руку, в которой тот крепко зажал деньги. — Отдай сполна!
Неизвестно, чем бы закончилось у них дело, но в караульню размашистой грузной походкой вошел Родион Кольцов, и Куземко, боясь своего атамана, с явной неохотою, а все ж отпустил подьячего.
— Что тут у вас? — спросил Родион.
Васька спрятал кулак за спину и заерзал на сундуке.
— Расчетец ведем, простите.
Родион молча подтолкнул Куземку к двери, бросил Ваське через плечо:
— Оно так. И то ладно.
Но что гулевану рубль! С Куземкой потащился в кабак Родион, да по пути к ним пристал Артюшко Шелунин. Завистливыми темными взглядами проводили их прочие казаки. Она и так вроде бы ничего, чарка-то, а в мороз — куда как с отменной пользой: не только веселит душу, но и кровь разбивает, греет.
Харя явно скучал. В кабаке из бражников были лишь два вконец пропившихся посадских. Без шуб, в одних рваных холщовых рубахах, они жались спинами к печи, робко и умоляюще поглядывая то на целовальника, то на вошедших казаков.
— Сатана ты, Харя, есть! Разве пожалуешь кого вином! — громко произнес Родион.
— Их полк жалеть никак не приходится!
— Сатана, — повторил атаман скорее в похвалу Харе, чем в осуждение.
Бражники ободрились, склонились в низком поклоне, бросились ладонями вытирать лавку, на которую собиралась сесть вошедшая компания. Заискивающе сыпали щедрые похвалы атаману:
— Молодец-удалец Родивон Иваныч! Дай бог доброго здоровьица тебе и твоим деткам, и приплода скота всякого!..
— Ай винца захотели? — участливо спросил он, подзывая и раздразнивая пропойц.
— Хоть самую малость! — подлетели они.
Родион поставил их испитыми, зелеными рожами к двери и пнул под тощий зад одного и другого. Мужики попадали у порога — матер атаман и ловок — и, почесывая занывшие зады, отступили к печке. Обидчиво задрожали их изжеванные, запекшиеся губы — вот-вот расплачутся. Но Родион понимал, как тяжко бражнику с похмелья, весело крикнул Харе:
— Дай им по чарке, расчетец на мне!
Харя послушно разлил водку, расторопный кабацкий служка принес Родиону вонючую трубку с табаком. Атаман высек огня, прикурил и стал смачно попыхивать в потолок белым дымком. Целовальник с опаской посмотрел на дверь.
— Гнева воеводы боишься? — Родион перехватил Харин короткий взгляд. — Не страшись. Царь дозволил курить служилым людям. Только ясачным заказано накрепко зелье табачное, чтоб они через то соболей не лишались.
— Неужто государь-надежа прислал добрую грамотку? — зарадовался целовальник.
— Оно так.