Он догнал ее уже далеко от улуса — у двух отдельно росших кривых березок. Нетерпеливо схватил за гибкие руки и сказал:
— На высокой горе не редеет туман, сердце не покидает любовь.
— Близки вершины двух гор, но разве они сойдутся? — грустно ответила Ойла, легонько отстраняясь от Ивашки.
— Я посватаюсь за тебя по русскому обычаю.
— Это хороший обычай?
— Хороший. Но прежде ты примешь нашу веру.
— Идти к попу?
— Так, Ойла. Тогда ты будешь новокрещенка, и я заберу тебя к себе, на Красный Яр! — сказал он.
— Мы станем жить в русской юрте?
— Как захочешь.
Ойла по-ребячьи радостно захлопала в ладони и заторопилась в улус. Ей очень хотелось сейчас же рассказать обо всем дорогой сестренке Харге. Много красивых девушек в степи, среди них есть дочери богатых князцов, а парень Ивашко из всех выбрал одну Ойлу, он грел дыханием ее маленькие руки.
— Я завидую тебе, — выслушав сестру, откровенно призналась Харга. — Если бы меня полюбил такой человек, я пошла бы за ним на край света, где, поглядывая на землю, свесил с облака ноги бог Кудай.
Ойла не спала всю ночь. Она с восторгом представляла себе, как сядет на быстрого, под золотым чепраком иноходца и по перелескам и тайге прямиком уедет в город, как станет жить там с веселым, улыбчивым Ивашкой, как нарожает целую юрту детей, а может, еще больше — она постарается рожать каждое лето и сразу по два ребенка.
Ивашко тоже не спал. Он думал, купит ли у воеводы грамотку, чтобы окрестить Ойлу. И много ли запросит за ту грамотку Михайло Скрябин. Иначе поп Димитрий ни за что не согласится крестить и венчать. Тойна — разумная женщина, она все понимает и не воспротивится браку Ивашки с дочерью. А вот Маганах, позволит ли он сестре выйти замуж за православного киргиза? И не украдет ли Ойлу, пока суд да дело, предприимчивый князец Шанда?
Вскоре Ивашко опять увиделся с Ойлой. Она верхом на резвом Мунгатовом коне возвращалась с того дальнего пастбища, что за голою рощей в долине реки, и чуть не стоптала бродившего между юрт Якунку. Тот что-то крикнул ей, она тут же ответила с застенчивым смехом, который был так знаком Ивашке. Ивашко отбросил полог, прикрывавший вход в посольскую юрту, и его глаза поймали светлый взгляд Ойлы.
А как-то проходил он мимо Тойниной юрты, сбавил шаг и совсем остановился, зачарованный. Девичий певучий голос в юрте выводил:
Это был голос Ойлы.
Пробуждение было внезапным. Кто-то больно толкнул Ивашку палкой в бок. Ивашко испуганно вскочил и кинул руку на пистоль. Он не сразу понял, что палка просунута кем-то в решетку юрты. Он еще долго соображал, где находится и что с ним. Потом рядом, снаружи юрты, в заливистом метельном вое услышал торопливый громкий шепот:
— Выйди.
Его звала женщина. Ивашко подумал, что она от Ойлы, с Ойлой могла произойти какая-то беда и нужна была помощь его, Ивашки. Не станут же будить человека среди ночи по пустякам. И он вылез из-под козлиного тулупа, внакидку надел шубу, сунул за кушак холодный пистоль.
Якунко, как всегда, разметался поперек двери, он крепко спал, похрапывая. Ивашко перешагнул его и вышел в стылую мутную ночь. В двух шагах от себя он увидел невысокого роста женщину, с головой закутанную в овчинное одеяло, один край которого тащился по снегу. Женщина поджидала Ивашку, она махнула ему рукой, приглашая в белую юрту. Не раздумывая, Ивашко последовал за ней, а она учтиво посторонилась, чтобы пропустить его в дверь.
В юрте, расплескивая чадный свет, воткнутая в оловянную чашку, горела толстая сальная свеча. Звонко постреливал костер, у очага сидел незнакомый человек в полосатом бухарском халате, рядом с ним на кошме лежала его верхняя одежда — нагольная шуба и лисий малахай, крытый синим бархатом. Человек, очевидно, был с дороги: он тянул к костру и зябко потирал замерзшие руки.
Ивашко шагнул к очагу, но в нерешительности остановился. Разглядев его, человек пригласил садиться с собою рядом, а когда Ивашко сел, незнакомец назвал себя:
— Итпола. Я проскакал с полдня от реки Абакана, сопровождал монголов до третьей стоянки.
— Алтын-хан ушел? — удивленно вырвалось у Ивашки.
— Он получил коров и баранов, да будет чужой скот ему не в сытость, и откочевал к себе, за Саяны. А я здесь, чтобы говорить с тобой.
— Я не старший в посольстве, я только толмач. Если хочешь, разбужу сына боярского Степанку.